10
0
– Я уже все посмотрел, – проронил он.
– Не все… Иди за мной!
Через несколько минут Голован привел его к церковной изгороди и остановился возле единственной свежей могилы с угловатым камнем вместо креста. Вверху был высечен знак аракса – дубовая ветвь с тремя желудями, а ниже только фамилия «Стерхов»…
– Завещал здесь схоронить, – объяснил хозяин Урочища. – Здесь он пировал и одержал победу. И схватки с тобой ждал, тешил надежды… Ты не радуйся, что тебе засчитали победу. Это всего лишь дань новым традициям.
– Я и не радуюсь, – буркнул Ражный: могила Стерхова тоже была засеяна портулаком, словно продолжение ристалища…
– Но ты бы уложил Стерхова, – вдруг сказал Голован. – Я старый аракс и вижу. Тем паче род твой знаю.
– Бабка надвое сказала…
– А Скифа берегись… Он сам кожу драть умеет. Пять лет назад схватились мы в Белореченском Урочище, и в сече заломал он меня. – Отец Николай отвернулся, чтобы не показывать глаз. – Ей-богу, после этого в трех поединках наверху был, инока Сыромятова в зачине чуть жизни не лишил, еле живого с ристалища потом унес и выходил… Но поражение от Скифа так и гложет мою душу до сей поры. Хотел уж челом бить боярому мужу, чтоб свел нас во второй раз…
В батюшке бродил неуемный и страстный дух – верный признак того, что бывал он не только на ристалищах, а на Святом Пиру попировал. Тем самым он чем-то напомнил Ражному деда Ерофея, и высказанная им сейчас боль поражения в поединке со Скифом внезапно всколыхнула давнее, полузабытое чувство мести, с которым он однажды отправлялся на Валдай.
– Добро, Голован. Если позволишь, на себя твою обиду возьму.
– А вот этого позволить не могу! – внезапно посуровел отец Николай. – Молод еще, чтобы чужие страсти на себя возлагать. Со своими справься сначала… Да, кстати, помнишь, что ваш поединок – Тризный Пир?
– Калик говорил… И жаль, что Тризный.
– Ох, не шали, Ражный! – Голован погрозил пальцем. – Слышал я, как ты Колеватого одолел! Как рубаху снял… Не дело это, каждый раз выходить на ристалище, словно на поле брани. Презрение к смерти – это прекрасно, но прекраснее, когда есть любовь к жизни. Не след побоища устраивать в дубравах…
– Ты священник, Голован, тебе, конечно, проще разбираться в вопросах жизни и смерти. – Ражный вздохнул и посмотрел на могилу несостоявшегося соперника. – Но меня так отец учил, извини."
"– Потому араксы из твоего рода и живут недолго, – заметил тот. – Ни один Ражный не перетянул за полтораста лет.
– Да нам и этого хватает…
– Ты весь в отца… Точнее будет, в деда. Даже обликом похожи. – Голован задумчиво усмехнулся, погладил бок.
