4
0Стройная не по годам, талия, грудь – ну Мэрилин Монро просто. «Бабетта» вполметра на голове, «стрелки» до ушей, помада фиолетовая. Видно за версту – полковая Мессалина. К вниманию привыкла, как солдат к побудке.
В столовую заходит лебедью белой – плывет между столиками, как танцовщицы из «Березки». Духами разит за версту. Вот так соседка досталась – даже сердце у Наденьки тоскливо заныло.
И глазами эта Виолетта шьет, как машинка «Зингер», и смехом хрустальным заливается:
– Григорий Петрович, ах, салатик передайте, если, конечно, не трудно! Хлебушка белого пару кусочков будьте добреньки! Мне, знаете ли, что черный хлеб, что белый… Без разницы! С моей-то конституцией!
Обращается только к Грише, Нади за столом вроде как и нет.
И все балаболит, балаболит без остановки – и про погоду, и про персонал, и про танцы ежевечерние. А Гриша только лоб морщит. И еще губы кривит. Видно, что осточертела ему эта мадам – дальше некуда. Даже за соседний стол хотел пересесть. Надежда остановила – сказала, неприлично. Слишком явно как-то.
Так и мучился весь срок, гримасы корчил. Торопился поскорее поесть и из столовой убежать.
Потом до этой Виолетты дошло – обиделась даже.
– Нелюбезный вы какой-то, Григорий Петрович! Не умеете с дамами обращаться! И как жена ваша вас такого терпит!
Гриша руками развел:
– Ну уж какой есть! Простите великодушно!
А Наденька даже рот открыла, чтобы эту хамку осадить, да не успела – муж ее за руку взял и быстренько из столовой увел.
Впрочем, кукла эта пустая, Виолетта, не показатель. Была еще у Наденьки в молодости подруга, Тая Стукалина. Вот уж где имелись красота природная и ум – два в одном. Таечка эта была похожа на молодую Марину Влади – белые волосы по плечам, высокие скулы.
Молчаливая, тихая, а видно, что в глазах огонь. О такую опалиться раз плюнуть – так хороша и непонятна как-то. Что у нее на сердце, какие страсти?
Таечка поэзией увлекалась – Ахматовой, Блоком. Стихи читала тихо, вполголоса, а пробирало до основания, до слез. Да и сама писала стихи – очень неплохие, кстати, стихи.
Гриша тоже слушал. А потом встал и сказал:
– Спасибо. Хорошо читаете. А сейчас – извините, дела. – И ушел к себе в комнату.
Однажды даже Ленка-беленькая на очередных поминках многочисленной Гришиной родни Наде шепнула:
– А у Гришки твоего, часом, все ли в порядке по мужской части? Или вывеска одна?
– Это, видно, у тебя не все в порядке, – грубо ответила негрубая Надя.
Ленка дернулась и побледнела.
– Оперилась пташка, дерзкая стала, – прошипела она и больше к Наде не подходила.
Впрочем, были пару раз у Нади сомнения, были. Именно сомнения – не подозрения. Уже хорошо.
Уезжал иногда муж Гриша. Уезжал внезапно и резко.
