Вернуть Веру

Или чувственная картинка перед глазами, которую я видел сквозь призму ее невнятных тягучих слов… Неважно, в общем. Главное, что до дрожи в кончиках пальцев захотелось доказать ей, как она ошибается. Никакой даже самый профессиональный массаж не сравнится по ощущениям с кайфом, который мог бы подарить женщине правильный для нее мужчина. И близко нет… Придумала тоже. Я ведь помню, как она подо мной кончала. Я ведь все еще помню… С ним у неё тоже так?

- Тебе хорошо с ним? Ты счастлива? – спросил я уже у самого выхода и в тот же миг пожалел о сорвавшихся с губ словах. Потому что… ну, какое мне дело, ей богу? А Ника вместо того, чтобы меня послать за такой вот интерес, крепко задумалась.

Под градусом девочка. Что с нее взять?

- Я бы была гораздо счастливее, если бы он все-таки довел начатое на той тумбочке до конца, а не сорвался на работу, оставив меня с задранной на голову юбкой.

Я прислонился лбом к двери, останавливая себя от никому из нас не нужного шага. Вжимая пальцы в ручку, которую надо было просто потянуть вниз, чтобы положить конец всем обуявшим меня, дурака, глупостям.

- Я бы не бросил тебя с задранной юбкой, - обернулся через плечо.

- А что бы ты сделал? – искренне заинтересовалась Ника.

«Да чтоб тебя!» – пробормотал я под нос, не зная, чего хочу больше – сбежать или остаться, чтобы все популярно ей объяснить.

9

- Ой, дур-р-ра-а. Ой, дура! Мамочки! - как-то вмиг протрезвев от звука захлопнувшейся за спиной Гуляева двери, вслух протянула я. Еще не полностью, конечно, очухавшись, но вполне достаточно, чтобы осознавать, что же я, идиотка, наделала. И что ему сказала. Рука, будто живя собственной жизнью, взмыла вверх. Легла на шею.

То ли задушить я себя хотела, чтоб уж не позориться, то ли, напротив, ослабить удавку, перехватившую горло – не знаю. Зажмурилась. Шагнула назад…

- Мам, а ты чего здесь стоишь?

Так, похоже, смерть отменяется! Не могу же я это… того… на глазах у собственной дочери. Ей на сегодня достаточно драм. Ой, бо-о-о-же, Настька! Я быстро обернулась, в два шага преодолела разделяющее нас с ней расстояние и оплела ее руками-ногами, прижала к сердцу. Этот морок хмельной – он ведь не только мой язык развязал, он еще и страхи усыпил, и тревоги…

- Эй… Ну, ты чего? – удивилась Настя.

Такая длинная. Как жердь. Еще не выше меня, но совсем скоро будет. И худая… Ее обидеть так легко. Так легко… Господи. И ничего ты не сделаешь, ничего… Не сумеешь защитить, если жизнь ударит.

- Это ты чего не спишь?

- Да вот, не спится что-то.

- Еще бы. Такого ужаса натерпелась. Я сейчас поеду к твоему папаше и голову ему откручу! – я отпустила Настьку и решительно шагнула к сумочке.

- Вот еще! Поедет она! – возмутилась дочь, забегая вперед и перекрывая мне путь к выходу.

- И поеду.