7
0
– Тщеславия? – Китти пожала плечами. Потом с ленивой улыбкой обратилась к нему: – Почему вы мне никогда не рассказывали, что живете с маньчжурской принцессой?
– Чего еще эти старые сплетницы вам наболтали? Для монахинь это же смертельный грех – обсуждать частную жизнь таможенных чиновников.
– Почему вы так болезненно это воспринимаете?
Уоддингтон скосил глаза вниз, словно придумывая ответ похитрее, а потом слегка пожал плечами.
– Афишировать тут нечего. Навряд ли это способствовало бы моему продвижению по службе.
– Вы ее очень любите?
Он поднял голову, теперь на его некрасивом лице было выражение как у провинившегося школьника.
– Она ради меня бросила все – дом, семью, обеспеченное положение. Уже много лет как от всего отказалась, лишь бы не расставаться со мной. Я несколько раз прогонял ее, а она возвращалась. И сам от нее сбегал, а она меня опять настигала. А теперь я махнул рукой – придется, видно, терпеть ее до конца дней.
– Она, наверно, любит вас до безумия.
– Странное это ощущение, – отозвался он, растерянно морща лоб. – Я ни минуты не сомневаюсь, что, если б я решительно ее отставил, она покончила бы с собой. Не от обиды на меня, а совершенно естественно, потому что жить без меня не захотела бы. Очень странно сознавать это. От такого не отмахнешься.
– Но главное ведь – любить, а не быть любимым. К тем, кто тебя любит, даже благодарности не чувствуешь, с ними бывает только скучно.
– Как во множественном числе – не знаю. По опыту, могу говорить только о единственном.
– И она в самом деле принцесса и в родстве с императорской фамилией?
– Нет, это уж романтические фантазии монахинь. Она из очень знатной семьи, но в революцию они, конечно, разорились. Впрочем, она все же очень знатная леди.
Он произнес это с гордостью, так что Китти невольно улыбнулась."
"– Значит, вы останетесь здесь на всю жизнь?
– В Китае? Да. Что ей делать в другой стране? Когда уйду в отставку, куплю в Пекине китайский домик и буду доживать там свои дни.
– А дети у вас есть?
– Нет.
Она с интересом на него посмотрела. Очень странно, что этот лысый человечек с обезьяньей мордочкой мог внушить чужестранке такую испепеляющую страсть. Говорил он о ней небрежно, не слишком уважительно, и все-таки безраздельное чувство этой женщины производило сильное впечатление, задевало какую-то струну.
– Да, далеко отсюда до Харрингтон-Гарденз, – улыбнулась она.
– Почему вы это сказали?
– Ничего я не понимаю. Жизнь вообще непонятна. Я чувствую себя так, будто всегда жила на берегу прудочка, а мне вдруг показали море. Даже дух захватывает, но совсем не страшно. Я не хочу умирать, я хочу жить. Я чувствую в себе какое-то новое мужество.
