Стирая прошлое

Но сегодня я впервые выехала в город после похорон. Я ненавидела сочувственные взгляды, пожатие рук и вопросы, типа «как ты держишься»? Все относились ко мне чудесно, но от этого я начала задыхаться.

К счастью, со мной был классный байкер, который отвлекал большинство доброжелательных местных жителей, — с их чрезмерно дружелюбными прикосновениями и траханием взглядом со стороны женского населения, — от их жалости и полномасштабного допроса. Прищурившись, я выпячивала живот, тыча всем в нос сообщение, что беременна его ребенком.

Но это относилось не ко всем.

К счастью, мы выжили и остаток дня разъезжали по сельской местности, и даже обычно суровый Кейд разомлел, наслаждаясь красотами моей родной страны. Судя по всему, Пик Малкольма ему понравился, учитывая, что он добрых пять минут стоял, молча рассматривая нашу маленькую долину, а потом набросился на меня и занялся любовью на капоте папиного грузовика. Было потрясающе. За исключением того, что я немного волновалась, что моя толстая задница сделает огромную вмятину, которую будет трудно объяснить.

После наших занятий я решила, что Кейду захочется выпить, и отвела его в местный паб. По прибытии нас завалили приветствиями, объятиями — со мной — и крепкими рукопожатиями и хлопками по спине — с Кейдом. Здешний прием немного отличался от приема в кафе, так как посетители, как правило, были старыми, грубыми фермерами и рабочими, которые не пускали слюни на моего достойного слюноотделения мужчины и не раздавали соболезнования. Вместо этого они бросали на Кейда настороженные взгляды, с подозрением и более чем немного покровительственно поглядывая на его одежду и татуировки.

Многие из этих людей знали и уважали не только моего отца, но и моего... Йена. А значит, брали на себя роль второстепенных защитников моей чести. Мило, но раздражающе. Особенно когда тебе пятнадцать, и ты зависаешь в единственной круглосуточной закусочной в три часа ночи, более чем слегка навеселе, и один из мужчин, случайно наткнувшись на тебя, берет на себя смелость отвести тебя домой к маме и папе.

Но в двадцать пять, беременная и опустошенная потерей, я нашла это утешительным. На долю секунды я забеспокоилась, что они выведут Кейда на улицу и попытаются немного проучить, учитывая, что все знали, что в течение двух месяцев от него не было ни слуху, ни духу. Но, к счастью, они этого не сделали.

А еще я была им благодарна за то, что они не относились ко мне как к жертве, с которой нужно обращаться, будто она сделана из стекла. Они шутили, кое-кто бросал на Кейда испепеляющие взгляды, большинство подтрунивали над ним, что он воспринимал на удивление хорошо, а затем провозгласили тост «За лучшего брата, сына и форварда регби, которого мы знали».