3
0
Буду подыхать в страшнейших муках, буду гореть в аду, пусть дьявол лично за мной придёт после всего, что я сделал, но я не отпущу твоей руки.
Надо будет, мы ослабим тебе и руки, и зрение пропадёт, и слух, и даже речь. И сказать, что я изверг — тобою так любимым, надеюсь, — ты не сможешь. Ты будешь вынужденна находиться здесь, под моим контролем. Впрочем, как и сейчас. У тебя нет выбора, нет шанса. А если когда-то и появится что-то из этого, то я изничтожу всё и всех, кто причастен к твоей возможной свободе от меня."
"В моей грязи ты провела столько времени. Грязи лжи, лицемерия, жестокости, эгоизма и прочих моральных уродств. И самое прекрасное, что проведёшь в ней всю свою жизнь.
Только на том свете мы сможем расстаться. Ты перейдёшь в рай, оставив меня на растерзание дьяволу. Но если это плата за твою любовь — я заплачу сполна.
Одно мгновение с ней, где она ждёт своей участи очередной ночью, взамен на вечность в адских муках — равносильный обмен.
Наша жизнь идёт по плану, где я всегда прощу твоего прощения. А если ты не прощаешь, то я вынуждаю тебя.
Рано или поздно ты простишь меня. За всё. Ведь самое страшное уже позади. И всё, что будет дальше, лишь цветочки. Если только ты не вынудишь меня сделать что-то хуже, чем то, что было.
Она сидела на стуле у зеркала, расчёсывая свои волосы, которые походили на жидкий мёд.
Как же быстро они отрастают. И как же сильно это мешает мне. Мешает быть с ней поистине гуманным. Человечным.
На тумбочке лежали ножницы, тщательно мной подготовленные ещё с утра. Ведь больше так ходить она не может. Больше ни один миллиметр не должен вырасти.
Беру инструмент. Подхожу к ней сзади. Забираю расчёску и бросаю её на кровать.
Она сидела здесь лишь потому, что я позволил, сам её посадил. Так Полин не посмела бы даже приподняться на руках, лёжа на кровати.
Каждое моё слово для неё стало больше и важнее, чем божьи заповеди. Её послушание для неё залог спокойной ночи, где я не делаю с ней того, что приносит ей боль и страдания до сих пор.
— Как же быстро они отрасли, — произношу, собирая их свободной рукой в маленький хвостик. — Тебе же самой это не нравится, правда? Они не нужны тебе, как и ноги, как и руки, — взволнованно говорю я, поглаживая всё ещё целые и невредимые волосы.
— Зачем ты снова хочешь это сделать? Тебе ведь самому не понравится это, — тоскливо объяснила она, поворачиваясь ко мне головой и туловищем настолько, насколько это возможно.
— Что ты такое говоришь? Мне всё в тебе нравится. Я мечтаю о том дне, когда на твоей голове и волоска не будет, слышишь? — говорил я, поворачиваю её обратно к зеркалу. — Мы с тобой никогда не позволим, чтобы они спадали на плечи. — Одна рука собирает все волоски воедино, другая срезает всё лишнее, что не должно быть у неё.
Ни один мышц не дрогнул.
