Путь серебра

 – Где эти две лодьи?

– Улебовы их сберегли, да нам не отдали. Князь Ётун было хотел забрать у них и тебе доставить, да они сказали, это, мол, доля жены Гримовой, они ей и отвезут.

Лицо Хельги чуть прояснилось: вдова сына имела право на его имущество. Но имя Амунда его задело. Как дальше с ним быть – этот вопрос занимал немало места среди горьких его раздумий. Амунд попросился несколько дней отдохнуть, прежде чем трогаться дальше на запад, и Хельги разрешил, но видеть гостя ему было невыносимо. Амунд поднес ему богатые дары – шелковые одежды, тканые ковры, серебряные чаши и блюда, золотые динары, пряности, – и Хельги принял их, как велел долг хозяина, но смотреть на эти сокровища ему было противно. От них как будто несло кровью…

Вошла Брюнхильд, приблизилась к отцу, молча обняла его, припала к плечу. При виде нее лицо Хельги немного посветлело, но тут же омрачилось опять. Исчезли солнечные золотистые шелка, теперь она была одета в «печальную сряду», во все белое, и только коса, просто заплетенная, оставалась золотой, как луч зимнего солнца среди снегов. Под стать печальному платью было и ее лицо: без привычной улыбки, бледное, с заострившимися высокими скулами, с поджатыми губами. После ночи, почти бессонной, под глазами залегли тени, веки покраснели от слез. В полной мере Брюнхильд понимала, какой удар обрушился на их род: потерян брат, потерян первый наследник отца, ушла удача, а взамен пришли бесчестье, бессилие и долгое горе. Унижение отца и его престола она ощущала в полной мере, как свое. Трудно будет восстановить численность отважной, опытной дружины, погибшей вместе с Гримом, это дело не на один год. Но брата не вернуть. За него, павшего жертвой хазарского вероломства, можно только отомстить. Но как? Какими силами, если и цвет Киевской Руси, и половина полянских ратников не вернулись? Это бесчестье грозило на многие годы зависнуть над киевским столом темной тучей, и чем больше проходило времени, тем тяжелее становилось на сердце от понимания, что это горе не из тех, что просто избываются. «Все горе не привыплакать, да не привысказать, не привысказать, да не привычитать», – говорила Бранеслава, когда они с Венцеславой под руки вели ее домой с заборола, и эти слова звенели в мыслях Брюнхильд в лад ее шагам.

Но она слишком привыкла быть не только дочерью отца, но и дочерью князя, чтобы могла сосредоточиться только на своем собственном горе. Свое горе она выплакала и «приразмыкала», как говорят, на душе стало легче, но жалость к отцу и тревога за будущее никуда не делись.

– Ты слышал, что люди говорят? – тихо спросила у отца Брюнхильд. После причитаний голос ее звучал хрипло. – Гриди толкуют, будто Амунд нарочно Грима на гибель оставил. Что отомстил ему за то… за тот случай.