3
0И знаете…
Но матрос с оборванной лентой на бескозырке грубо хватает бывшего вице-директора за ворот, дергает, обкладывает матом, да еще поддает под зад коленом.
– Ждать тебя, что ли, контра!
Наконец выводят за ворота и нас, последних, хотя четвертый грузовик еще не подошел.
Я стою и смотрю на площадь, на грязную, давно не метенную мостовую, всю в кругляшах навоза, на вытоптанные клумбы сквера, на пеньки, оставшиеся от великолепных тополей – их срубили на дрова еще зимой. По тротуарам идут понурые, оборванные горожане, без интереса посматривая на кучку арестантов под конвоем.
Как не похожи жалкие петроградцы на былых санкт-петербуржцев, думаю я. Какой это был красивый, гордый, нарядный город. А как разумен, сложно устроен и человечен – да-да, человечен несмотря на все неурядицы и неустройства – был мир. И так недавно, всего четыре года назад! В уме не укладывается!
Что с нами всеми произошло? Почему? Какой тромб разорвал сердце страны, в которой я родился и прожил полвека?
Ожидание что-то затянулось. Последний грузовик всё не приходит.
Я вижу, как тюремные начальники озабоченно о чем-то спорят.
Рыхлый господин, стоявший рядом со мной, шепчет:
– Я молился, и произошло чудо. Ладья Харона сломалась! Нас не повезут в овраг! Не сегодня!
Чекисты что-то такое наконец решили.
Нас гонят обратно во двор, но в корпус не заводят, а выстраивают гуськом, в затылок. Почему-то перед входом, ведущим в подвал.
– Запускай по одному! – доносится из двери.
Конвоир ведет вниз первого, толкая его в спину прикладом. Через минуту второго. Потом третьего. Я стою четвертым.
Вот и моя очередь.
На сырой, склизкой лестнице темно. Кто-то открывает передо мной скрипучую тяжелую дверь. За ней нечто вроде тамбура с еще одной дверью. Она тоже скрипит.
Я шагаю через порог, слепну от яркого света и тут же слышу грохот, метнувшийся от тесных стен и поглощенный ими.
Луч освещает выщербленную штукатурку, всю в рытвинах. Черные тени уволакивают по полу что-то тяжелое, сзади тянется мокрый след. На полу блестят темные лужи.
Только теперь я догадываюсь, что́ это за подвал.
– Будешь упираться – штыком пырну, – предупреждают сзади. – Топай давай!
Я не буду упираться. И медлить не буду.
Мне было бы горько и страшно покидать тот, другой мир, в котором остались город Санкт-Петербург, страна Россия и Мари. Прежде всего – Мари.
А здесь, в этом мире-подвале, мне делать нечего. Только дойти до выщербленной стены.
Я прикидываю, что мне предстоит сделать шагов пятнадцать.
Раз, два, три, четыре, пять, шесть…
Думаю я не о жизни и не о смерти.
