5
0Поди знай, как поступит Захарий, выяснив, что Нил жив, а Раджу — его сын. Вполне возможно, он сочтет своим долгом доложить о том властям.
Захарию хватило одного взгляда на красного как рак, пыхтящего мальчугана, чтобы понять: тут кроется некая тайна.
— Ну так что, малыш? — негромко сказал он. — Ты хочешь мне что-то поведать?
Упрямо сжав губы, Раджу помотал головой. Столь неумелое притворство вызывало улыбку.
— Знаешь, малыш, в тебе много такого, что никак не сходится, — твой английский, твои изящные манеры, — проговорил Захарий. — Как хочешь, но я не верю, что ты всегда был слугой.
Раджу стрельнул в него взглядом, однако молчал. Захарий присел на сундук и посмотрел мальчику в глаза.
— Скажи, мы не встречались раньше, до того, как Ноб Киссин-бабу привел тебя на баджру? Может, я должен был тебя узнать?
Раджу покачал головой и чуть слышно пролепетал:
— Нет, сэр.
Захарий понял, что больше ничего от него не добьется.
— Кто ж ты такой, а? Хотел бы я знать.
По щекам мальчика побежали струйки слез, он сглотнул, словно сдерживая рыдание. Захарий всполошился:
— Эй, ты чего? Ты, это, давай не плачь и все такое… Я же тебя не браню, вовсе нет…
В покаянном порыве Захарий взял его за плечо, и как-то само так получилось, что он привлек Раджу к себе и обнял.
И вот это объятье сломило оборону мальчика, слезы его хлынули потоком, прорвавшим плотину.
Со дня ареста Нила он, не желая добавлять горестей маме, ни разу не дал волю чувствам, все держал в себе. И теперь как будто изливал все свои страдания, скопившиеся за последние два года.
Захарий же, ощутив теплую влагу на груди, слегка запаниковал: еще никогда он не держал в объятьях плачущего ребенка, еще никогда не утешал маленькое беспомощное существо. Скорее по наитию, нежели осознанно он поднял руку (или она сама поднялась?) и погладил мальчика по голове, сперва неуклюже, потом увереннее.
— Все хорошо, малыш, — приговаривал Захарий. — Что бы там ни случилось, не тревожься. Я с тобой. Я о тебе позабочусь.
Слова эти поразили его самого. Прежде он никогда и никому не обещал своей заботы, и никто, кроме матери, не обещал позаботиться о нем. Казалось, он обнимает себя маленького, того безвозвратно сгинувшего малыша, о ком невозможно не скорбеть.
С первым ударом корабельного колокола Кесри, сменивший форму на белые унгу и дхоти, вышел из своей каюты и ровно в ту минуту, как угас звон восьмой склянки, постучал в дверь каморки Захария. Дверь тотчас отворилась, явив хозяина, одетого в полотняные штаны и тельняшку.
В тусклом свете единственной лампы виднелись ящики, в тесном пространстве исполнявшие роль кушетки, и сундук, служивший креслом.
— Входите, сержант. — Захарий жестом предложил гостю занять сундук, сам уселся на ящик.
