Не покидай меня

Слуги разделились на две группы, одна из них жалела парнишку, другая — радовалась передышке и откровенно злорадствовала. А мы? Мы охраняли, слушали, наблюдали и делали выводы. Как оказалось, слушать и делать выводы умеем не только мы. Выяснилось это уже следующей ночью. Два дня настоящей голодовки Эрик выдержал, но вот напоить его в эти дни вечером сонными каплями мы не позволили и потому на второй день ему не спалось.

Несколько часов крепкого сна днем и сосущий голод ночному сну не способствуют. Парень вертелся на кровати, никак не находя удобного положения. Наконец после полуночи он затих, но его дыхание и сердцебиение говорило нам, что он не только не спит, но и находится в очень тревожном состоянии. Затишье длилось совсем недолго. В тишине огромной комнаты послышались отчаянно сдерживаемые всхлипывания. Услышав это, Дан настороженно замер явно растерявшись, справляться с истериками подростков нас не учили, а кашна, подобрав под себя лапы, села напряженно вглядываясь в темноту и только меня, наверное, порадовали эти слезы. Они означали, что теперь с наследником можно поговорить. Шагнув к роскошному ложу, на которое можно было бы уложить спать человек десять, я присела на край кровати. Эрик никогда не спал посередине этого «монстра», всегда ложился на самом краю. Именно поэтому мне не пришлось напрягаться, чтобы оказаться с ним рядом."

"Ему было плохо, очень плохо, и я как никогда понимала, что он еще ребенок. Как бы он ни хорохорился, как бы не доказывал окружающим, что он взрослый, он ребенок. Ребенок, нуждающийся в любви и ласке, в общении и понимании. А сейчас он даже слезы не мог вытереть самостоятельно… Мне и в этом мире уже пятьдесят, а ему пятнадцать и потому я просто погладила его по голове и вытерла слезы. Всхлипнув еще отчаяннее, парнишка, даже видимо не заметив, что его руки снова ему подчиняются, рванулся в мою сторону и буквально обвился вокруг меня, обхватив руками за талию и, уткнувшись лицом в мой живот, продолжил рыдать уже, не пытаясь сдерживаться. Двумя руками я гладила его по голове и плечам. Наконец он затих, но отстраняться от меня не торопился. Наверняка ему было стыдно перед нами за слезы и проявленную слабость. Но зато он заговорил. В темноте большой комнаты его голос звучал глухо и немного надтреснуто:

— Я прошу у вас прощения за свое поведение. Я вел себя недостойно. Мне кажется, раньше я не был таким. Был обычным баловнем. Мне казалось, что меня все любят. Но все изменилось в один миг. Однажды, лет в десять, я нашел в свой комнате дверь в потайной ход. О-о-о-о! Это была тайна. Это было интересно. Я долго исследовал эти ходы, начал даже составлять карту. Один раз чуть не потерялся и успел лишь чудом вернуться в комнату чуть раньше прихода воспитателя.