2
0Вошли в буферный отсек: краник в стене, шланг валяется. Еще трубка.
– Буфер открой!
– Сполоснись сначала! Дерьмо всякое тащить…
– Как? Мы голые тут!
– Мойтеся, говорят!
Пришлось обхлестать и себя, и Илью Степановича, и Аню холодной водой с хлоркой. На станцию вошли вымокшие и замерзшие. Пахнуло сразу навозом, свиньями.
– Спят все. Сухой спит. Ну и наряд у тебя.
– А нам куда?
– Палатка ваша свободна, – Никицка поглядел на них, продрогших цуциков, смягчился. – Ждали вас. Погоди, тряпок дам вам обтереться. И идите, лягте. Завтра утром разберешься."
"Артем хотел заспорить, но Аня взяла его за руку, потянула за собой.
Правда, решил он. Вломился ночью без химзы с улицы, еще не хватало всю станцию перебудить. Точно примут за полоумного. Ничего, особой спешки нет. Пока от Полиса сюда доползет…
– Скажи только дозорным, чтобы чужих на станцию не пускали. И сверху, – он вспомнил про сгусток. – Сверху тоже чтобы никого больше. Хорошо?
– Доверься мне, – осклабился Никицка. – Чтобы я еще ради такого хоть раз проснулся!
– Ну все. А, и этого вот товарища определить надо куда-то, – Артем вспомнил на Илью Степановича. – Отчиму все объясню с утра.
Илья Степанович остался с Никицкой, похожий на брошенного пса. Но это не Артема была беда, не он этого человека приручал и не он его бросил.
Их палатка действительно была свободна. Никто на нее не позарился? Наверняка покушались уже, но Сухой отстоял. Полезно быть начальству хотя бы и пасынком.
Зажгли фонарик, поставили лампой в пол, чтобы соседей не будить. Переоделись в сухое, что было. Друг на друга голых не смотрели. Было стыдно и неловко. Сели на матрас по-турецки.
– Выпить осталось? – шепотом спросил Артем. – У тебя было.
– Осталось. Я докупала, – шепотом ответила Аня.
– Дай?
Пили по очереди, прикладываясь к сколотому горлышку. Брага была скверная, со злым духом, со взвесью на дне – но исправная. Отвинчивала вкрученную в плечи голову, ослабляла привычную уже судорогу в спине, в руках, в душе.
– Я поняла, что без тебя не могу.
– Иди сюда.
– Правда. Я попробовала.
Артем сделал большой глоток – не влезло в горло, ожгло гортань, закашлялся.
– После нашего разговора… в Полисе. Меня папаша твой отправил на Комсомольскую. Патроны красным подарить. Чтобы бунт… Там голодающие… Восстали. И… Я к ним туда попал случайно. К красным. Мы – все. Тысяч, не знаю сколько, народу. И их – из пулеметов. Мне там… Женщина какая-то… Меня попросила сына подержать. Лет пяти-шести. Я взял его на руки. Ее убило. И я подумал тогда: нам с тобой придется этого мальчика усыновить. И через минуту его тоже.
Аня забрала у него бутылку. Глаза у нее блестели.
– У тебя руки холодные.
– У тебя губы холодные.
Пили молча, по очереди.
– Мы теперь тут будем жить?
– Я им должен рассказать всем.
