4
0Ей не приходилось видеть таких больших пушек. В Синьцзине было много японских полевых орудий, но по размеру они не шли ни в какое сравнение с пушкой, которую она увидела на палубе субмарины. С подлодки просигнализировали прожектором: «Немедленно остановиться! Открываем огонь на поражение! Пересадите пассажиров в спасательные шлюпки!» (Мускатный Орех, конечно, не могла тогда понять сигналов, но приказы эти четко запечатлелись у нее в памяти.) На транспорте, кое-как переделанном из сухогруза в самый разгар неразберихи военного времени, спасательных средств не хватало. Оказалось, что на пятьсот с лишним пассажиров и членов команды – всего две маленькие шлюпки. Спасательных жилетов и кругов тоже почти не было."
"Сжимая руками поручень, Мускатный Орех, как завороженная, не сводила глаз с обтекаемого тела субмарины. Подлодка сверкала на солнце как новенькая, на корпусе – ни пятнышка ржавчины. Девочка смотрела на выведенный белой краской номер на рубке, на вращающуюся сверху антенну радара, на офицера в темных очках с белыми, как песок, волосами. «Эта подлодка возникла из глубины моря, чтобы нас всех убить, – думала Мускатный Орех. – Но в этом нет ничего особенного. И война тут совсем ни при чем, такое может произойти где угодно и с кем угодно. Люди считают, что во всем виновата война. Ничего подобного. На свете всякое случается, и войны бывают».
Глядя на подлодку и нацелившуюся прямо на нее огромную пушку, Мускатный Орех не испытывала страха. Мать что-то кричала ей, но слов она не слышала. Потом почувствовала, как кто-то крепко схватил ее за запястья и потянул, но она не отпускала руки. Крик и шум вокруг стали постепенно отдаляться, будто кто-то убирал громкость радиоприемника. «Почему так хочется спать?» – промелькнуло в голове. Она закрыла глаза – сознание тут же потухло и унеслось с палубы куда-то далеко-далеко.
На глазах у Мускатного Ореха японские солдаты прочесывали обширную территорию зоопарка и одно за другим расстреливали животных, которые могли напасть на людей. Вот выпущенная по приказу офицера из «тридцатьвосьмерки» пуля пробивает тигриную шкуру и разрывает внутренности зверя. Небо сверкает синевой, и с окрестных деревьев, подобно внезапному ливню, обрушивается пронзительный стрекот цикад.
Солдаты делали свое дело молча. На их обожженных солнцем лицах не было ни кровинки, и они напоминали изображения на древних керамических сосудах. Через несколько дней, самое большее – через неделю, в Синьцзин должны были войти главные силы советской дальневосточной группировки. Остановить их было невозможно.
