Евстигнеев Арсений Петрович, двадцати четырех лет от роду, худощавого телосложения, миловидной внешности и суровой репутации нашелся за угловым столиком. Подальше от выхода, поближе к раздаче. Темно-русые волосы были собраны в растрепанный хвост на затылке, скулу украшала витиеватая свежая татуировка, бровь проколота, а общее благостное выражение лица подсознательно заставляет вспомнить обо всех своих прегрешениях. И нет, не был он таким уж страшным, наш Псих.
Но оставлял после себя незабываемое впечатление и легкую психологическую травму.
— Контора пишет? — приземлившись на стул напротив Сени, я ни капли не смутившись холодного прищура светло-голубых пронзительных глаз, стащила у него из-под носа стакан с чаем.
Парень на это только хмыкнул, покрутив в пальцах самое настоящее писчее перо, и вернулся к своим записям, без особого энтузиазма поинтересовавшись:
— Итак, чем обязан видеть твою взъерошенную светлость?
— А то ты не в курсе, — хмыкнула, блаженно щурясь и грея руки о стакан.
— Все, что я на данный момент знаю, так это то, что нам выдали безнадежное в своей провальности задание, — мимолетная улыбка сгладила холодные черты лица Сеньки, но повысила нервозность окружающих, проходивших мимо оккупированного нами столика.
— Сеня, да ты пессимист, как я погляжу.
— Каркуша, да ты оптимист, как я посмотрю, — вернул подколку Псих и хмыкнул, не глядя, стянув стакан чая с подноса проходившего мимо младшекурсника.
— Исключительно на успокаивающих сборах и мантре «Я не убиваю окружающих меня идиотов», — фыркнула, делая еще один глоток горячего напитка. После чего полезла в рюкзак и плюхнула на стол между нами стопку распечаток. — Спрашивать, есть ли у вас заготовки, не буду. И так понятно, что они тебя интересовали в самую последнюю очередь.
— Декан оценил? — и снова эта мимолетная улыбка, от которой внутренности в узел сворачивались и срочно просили политического убежища где-то в левой пятке.









