2
0
—Ты празднуешь Рождество с Римо и его братьями? — спросила она.
Я напрягся. Я не ожидал такого вопроса.
— Я не праздную Рождество.
Уже несколько лет. С тех пор, как мои сестры уехали в Нью-Йорк. Мне не нравились праздники, но теперь, когда она упомянула об этом, я понял, что до Рождества осталась всего неделя.
— Я тоже. Я наверное, буду работать, — сказала она, слегка пожав плечами.
— Ты не хочешь отпраздновать с отцом или матерью?
Она смотрела в ветровое стекло, теребя шорты.
— Я привыкла. Давным давно. Когда я была маленькой, у нас было два или три прекрасных рождественских вечера.
Она все еще не упоминала, что ее мать шлюха, но я позволил ей эту небольшую отсрочку.
— Вот почему ты не должна чувствовать ответственность за своего отца. Он не благородный человек. Он должен защищать свою плоть и кровь, а не предлагать ее кому-то в обмен на долг.
Она покраснела.
— Ты знаешь об этом?
— Сото сказал мне.
— Не легко отказаться от него. Я все еще люблю его, несмотря на его недостатки, я ничего не могу с собой поделать.
Я поморщился."
"— Любовь это слабость, болезнь. Вот увидишь, к чему это приведет.
Ее голубые глаза смотрели на меня, все еще глядя, все еще надеясь.
— Ты не можешь так думать. Любовь это то, что делает нас людьми, ради чего стоит жить. Любовь безусловна.
Она сказала это с таким пылом, что я понял: она пытается убедить не только меня, но и себя.
— Ты действительно в это веришь? Как ты думаешь, это превратило тебя в человека, которым ты являешься сегодня? Потому что любовь определенно не сделала меня тем, кто я есть. Кровь, ненависть и жажда мести поддерживали меня. Они все еще это делают, и так же делают, как честь, гордость и верность. Так скажи мне, Леона, любовь сформировала тебя?
Леона прижала рюкзак к груди.
— Не меня. Но никто никогда не любил меня так, — тихо сказала она. — Мои родители всегда любили свою зависимость больше, чем меня, и никогда не было никого другого.
Она с вызовом посмотрела мне прямо в глаза. Ожидала ли она жалости? Ей не стоило волноваться. Жалость была эмоцией, от которой я давно отказался. Я был в ярости. В ярости от ее признания.
— Тогда что? — спросил я.
Г Л А В А 12
Л Е О Н А
— Тогда что?
Этот вопрос грозил распутать меня.
— Я не знаю. — призналась я.
Я посмотрела на шрамы на груди Фабиано, на татуировку на его запястье, оценила уверенность, с которой он держался. Гордость и честь. Он источал ее.
