Изюм

Туда анпиловцы ходят, почитают, с флагами. Как это вам?» — «Я как-то не думал»,признался Ильич.  — «А если к вам придут и предложат быть диктатором — вы согласитесь?» — «Соглашусь»,  — шепнул он.  — «Правда?» — «Я готов,- зашептал он еще тише.  — Знаете, это — как бы вам сказать?  — вот если вода поднимается все выше, выше, затопляет континенты, потом острова там всякие...  — понимаете?  —вот так и я; сначала у меня патриотизм только на нашу страну распространялся, а потом... а теперь уже на весь земной шар распространился, вы меня понимаете или нет?» — «А вы можете сказать, что ваша маска — ведь это же маска!- что она к вам приросла?» — «Могу. Могу. Я иначе чувствую теперь... На людей иначе смотрю. Жалость во мне какая-то проснулась,  —понимаете вы это? Чили, Аргентина... Германия... Америка — я чувствую, что я ими могу управлять, понимаете? Я уже могу... Я готов... Пусть только позовут...»

Тут подошел Горбачев, уже в гражданском — пальто, вязаная шапочка,  — никакой, ничем не особенный, неразличимый в толпе, такой как все.- «Анатолий Иваныч, пора и по домам. Отдыхать-то надо?» — «Да-да,- встрепенулся Ленин.  — Иду. Щас. ...Да, так вот: жалость чувствую. Какую-то любовь к людям Чили, Аргентины, Германии...» — «Жалость? Но этот ваш, Ленин-то, был жестокий!  — глупо закричала я, забыв о Виллеме и Робе, которые тупо, не понимая ни слова, снимали наши проклятые российские вопросы, пусть и в цирковом варианте, на видеокамеру.  — Жалость!.. Он, например, пишет: “мало расстреливаем профессуры”, Ленин ваш!- это вам как?» — «Первый раз слышу,  — то ли притворно, то ли взаправду удивился Владимир Ильич.  — Ничего такого не знаю. Разве?» Он словно бы даже огорчился.

Мы уставились друг на друга, я почувствовала, что у меня мутится в голове, что называется, «едет крыша». К кому я, собственно, пристаю с идиотскими вопросами? Почему я разговариваю с этим милым, удачливым жуликом так, как если бы у меня были к нему личные претензии, как будто это он, он в ответе за ложь, воровство и хаос, за нищету, за беженцев, и за гражданскую войну, и за террор тридцатых годов, и за миллионы бессмысленно убитых? Но я в бешенстве, что тот, главный, ушел от ответа, а этот, случайно похожий, фиглярствует и скоморошествует, вызывая смех и шутки, опошляя море крови, которое никогда не просохнет, а главное — что я сама участвую в опошлении жить-то надо, кушать-то хочется. История, начавшись как трагедия, в который раз повторяется как фарс, и спросить за это не с кого. Ленин засобирался, ему было пора, мне тоже; короткий день погас, солнце закатилось под землю, под Красную, а стало быть, красивую, площадь, мороз стал еще страшнее, народ бежал домой, выпить согревающего: поддельной водки или грузинского вина рязанского производства.