3
0Спускаюсь по скользким бревнам, прижимаясь спиной к теплым стенам кузни: здесь воздух дрожит от ударов молота, будто сам Сварог кует судьбы. Добрыня — кузнец — богатырь, красный, как раскаленный металл, кивает, не отрываясь от подковы. Знаю, вечером придет, попросит меду — завтра свадьба у его дочери."
"Тропинка выводит к капищу. Лики богов, вырезанные дедом, потемнели от дождей, но глаза Рода все так же следят за нами сквозь дымокур жертвенного костра. Здесь, под старым дубом, где земля пропиталась кровью стольких петухов и баранов, всегда тихо — даже ветер затихает, обвивая ствол, словно змей вокруг Мирового Древа. Прикладываю ладонь к резному Перуну, чувствую, как под корой пульсирует живое дерево. Град наш мал, да корни его уходят глубоко — в землю предков, в кости тех, кто пал под этим небом. И пока бьются наши сердца меж частоколом и рекой, пока дымок вьется над соломенными крышами, будто души усопших оберегают очаги — стоим.
Моргнул. Я вспомнил Ничипора, его порванную шапку. Исчезнувшего мельника. Внезапный холодок прошелся по спине — Кузьминиха у плетня, ее вечные ссоры из-за козла. Слишком вечные.
— Кто мог? — спросил я, но оба — и кузнец, и старуха — отвели глаза.
Добрыня встал, тяжело опираясь на меч:
— Тот, кто носит в себе смерть.
Смерть. Слово повисло в воздухе, как трупный запах. Я потрогал ожог на груди — там, где лежала проклятая шапка. Пелена, сказала Марена. А если не только шапка?
— Иди к себе, — вдруг приказала Мокрина. — Проверь, что под порогом.
Мой дом стоял на окраине, у самого частокола. Солома на крыше давно прогнила, но сегодня она казалась чернее обычного. Дверь скрипнула не так — словно кто-то смазал петли.
Внутри пахло сыростью и… медвяным дымком. Как в кузне Добрыни, когда он плавил обереги. На столе лежал каравай — свежий, с отпечатком зубов на горбушке. Я не пек хлеб неделю.
Под порогом земля была рыхлой. Копнул ножом — железо звякнуло о кость. Череп ягненка, обмотанный волосами. Моими волосами. В глазницах копошились черви, но когда я дотронулся, они слились в жука с человечьим лицом.
— Нравится подарок? — прошептал голос сверху.
На печной заслонке сидел ворон. Не птица — тень с глазами.
— Он ждет тебя у старой ракиты, — каркнула тень. — Там, где земля пьет кровь.
Жук вырвался из пальцев, превратился в комок грязи. Ворон растаял.
Ракита… Плакучая ива у излучины, где нашли Степку. Где вода, даже в жару, всегда холодная.
Добрыня ждал у реки, разложив на камнях кинжалы.
— Марена говорила про три ночи, — бросил я, показывая на череп. — Но они уже здесь.
Он кивнул, заворачивая оружие в холст:
— Потому что предатель — не человек. Тот, кого мы хоронили, не умер.
Ветер сорвал с меня шапку, унес в реку. Когда обернулся, чтобы поймать, увидел на том берегу фигуру в белом.
