Фантом памяти

И следом за ним плелся я, неумеха, толстяк, середнячок, которого родители мечтают видеть похожим на блистательную звезду по имени Борис Викулов. Иногда мне даже казалось, будто папа с мамой жалеют, что их сыном являюсь я, а не Борька. Им они могли бы гордиться, а от меня никакой радости. Порой мне приходило в голову, что и любить-то меня по-настоящему родители начали только тогда, когда выяснилось, что у меня есть талант. Но выяснилось это, когда мне было за двадцать и когда я получил первые восхищенные рецензии на свои рассказы. А до этого я вынужден был слушать бесконечные сравнения серенького и никому не нужного себя с ярким и всеми любимым Борисом. И мне даже в голову не приходило восстать против этого, возмутиться. Я безусловно признавал его превосходство и право собственных родителей восхищаться им. Как же иначе? Он ведь действительно замечательный, самый сильный, самый смелый, самый умный!

Я не возмутился и не восстал даже тогда, когда Борька нагло обманул мое доверие. Нам было по восемь лет, мы гуляли где-то довольно далеко от дома, и у меня схватило живот. Мне срочно нужно было в туалет, но такового поблизости не оказалось, в начале шестидесятых общественные туалеты были в нашей стране явлением нечастым. Я заметался. До дому даже бегом добираться минут пятнадцать, а схватило так, что я почти не мог шевелиться и искал глазами спасительный куст, в котором можно было бы укрыться и справить внезапную нужду.

- Я пойду в кусты, - почти простонал я.

- Ты что! - прошипел Борька, сделав страшные глаза. - Нельзя! А вдруг взорвется?

- Что взорвется? - не понял я.

- Ты что, не знаешь? Мне папа вчера газету читал, об этом специально писали. Чтобы люди и собаки не гадили в кустах и на газонах, всю Москву заминировали специальными минами. Если кто надумает кучу наложить, сразу взрыв.

- А ты не врешь? - испуганно спросил я, чувствуя, что уже не могу больше терпеть.

- Я тебе точно говорю!

- А что же делать? Я не могу... - Я почти плакал.

- Ладно, давай в штаны, - Борька махнул рукой. - Будешь вонять, конечно, но это лучше, чем несет.

Воображение у меня уже и в детстве было весьма живым, я представил себе эту душераздирающую картину и тут же обделался. Жидкие фекалии стекали через штанину на носки и ботинки. Мой позор можно было не только обонять, но и видеть. И как теперь добраться до дому?

- Пошли уж, - снисходительно произнес мой кумир Борька, - что с тобой делать, засранец.

Это была дорога на Голгофу. Борька шагал рядом, независимо поглядывая по сторонам и насвистывая какую-то песенку, всем своим видом показывая, что не имеет ничего общего с этим обгадившимся щенком. Но я был ему благодарен уже за то, что он не бросил меня, не убежал, оставив в одиночестве расхлебывать свою беду.