Евангелие от Палача

Только название менялось немного. Как мое имя.

*** ОПРИЧНИНА. Опричь государства, опричь церкви, опричь законов. ОПРИЧЬ – значит КРОМЕ ВСЕГО. Отдельно от всех, сверх людей, наособицу от всего привычного, отверженно от родства, отрешенно от уважения, любви, добра.

Особые Воители, Особая Охрана Пресветлого хозяина нашего И. В. Грозного, его Особый Отдел. Отдел от всего народа. ОПРИЧНИНА. КРОМЕШНИНА. Мы не возрождаемся в новой жизни в цветы, рыб, детей. Мы возрождаемся теми, кем были в прошлой жизни. Я был – очень давно – опричником, кромешником, карателем. Может быть, и тогда меня звали Хваткиным.

А может быть, Малютой Бельским или Басмановым. Но это не важно. У меня судьба в веках – быть особистом, кромешником. Вынюхивай, собачий череп! Мети жестче, железная метла! Всех! Чужих, а пуще – своих! Крутись, сумасшедшая мельница, – ты ведь на крови стоишь! Больше крови – мельче помол! Бей всех! Опричь Великого Пахана! РАЗЫСКМВАЕТСЯ-Великий Государь И. В.Грозный, он же – Coco Джугашвили. он же Давид, он же Коба, он же – Нижерадзе, он же – Чижиков, он же – Иванович, он же – И. В. Сталин… ПРИМЕТЫ-коренастый, рыжий, рябой, на левой ноге «чертова мета» – сросшиеся четвертый и пятый пальцы…

ОСОБЫЕ ПРИМЕТЫ-горячо любим, обожествляем миллионами замученных им подданных.

*** Я вам могу открыть один секрет. Тс-с! Только вам! И никому больше ни слова!

Он зарыт в двух местах. Старая плотьпод алтарем Успенского собора в Кремле.

А та, что поновее, – на черном ходу Мавзолея, у задних дверей, перед стеной.

Только не спешите раскапывать. Достанете гнилые мощи и снова ко мне с вопросами, а где Альба? А где Борджиа? А где Тамерлан? А где Аттила? А где Калигула? А где, черт тебя побери, Ирод Великий?! Ирод Великий.

И В.? И. В.?

И. В.? Не отвечу я. Мне-то откуда знать? Больше не сторож я хозяевам своим.

Я хочу выпить. Мне нужна одноместная стеклянная ракета. Мне надо улететь в пятую стихию. Нырнуть в пятую сущность. Погрузиться с головой в квинтэссенцию жизни. Господи, какая чушь! Сколько нелепых слов понапридумывали.

– Марина! Есть в доме чего-нибудь выпить? – заорал я.

Она что– то забуркотела там, за дверью, зашипела, засвистела носом -и смолкла. Как сломавшийся в расцвете сил пылесос. Черт с ней, с заразой. А все-таки несправедливо: Елену Прекрасную, подругу Тезея, вдову Париса и Менелая, царицу в конце концов, все же удавили волосянной веревкой, подвесили за ноги, как Муссолини, на засохшем дереве.

А моей гадине – хоть бы хны! Ничего, ничего, будет еще на твою голову, чурка неотесанная, ДИЕЗ ИРЭ, рухнет еще на тебя ДЕНЬ ГНЕВА, достукаешься, падла. Где же сухие носки?

Ага, порядок. Пойду в кафе-стекляшку, на угол. Там буфетчица из-под прилавка продает выпивку – почтенным людям. На улицу, пора на улицу, в жуть этого гнилого марта, ненаступившей мокрой весны.