В какой-то странной ломаной позе, откинув в сторону одну ногу и опустив голову на грудь, будто шел-шел и внезапно, испытав страшную усталость, присел в мокрую снежную кучу. Я чиркнул зажигалкой, приподнял ему голову – Ковшук уставился на меня прищуренными блестящими глазами Изо рта текла струйка крови. Он был мертв. Сердце остановилось. Я боялся повернуться – эта сумеречная серая мокрая тишина должна была взорваться выстрелом в спину или ударом ножа. Сторожко, будто на цыпочках, пошел я обратно к машине. И не отрывал взгляда от мертво сидящего в сугробе Семена.
Но споткнулся, ногой зацепился или поскользнулся, замахал руками, держась на ногах, и не выдержал – побежал. И свист протяжный, с хрипом и сипением летел мне вдогонку. Добежал до машины, рванул ручку – и свист смолк. Оглянулся, и в груди что-то булькнуло и снова присвистнуло. Это я гнал себя собственным сипением в груди! Успокаивающе урчал мотор брошенного мной «жигуля». Я прыгнул на сиденье, рывком воткнул заднюю скорость, развернулся и помчался со двора. Быстрее! Быстрее! Быстрее домой! Быстрее скрыться.
Этого не может быть! Это сон. Это меня кошмар мучает. Магнуст убил профессионального убийцу Сеньку? Как это может быть? Он его выкинул из окна пятого этажа. Мертвого?
Или живого? Господи, что же там происходило у них? Пролетел через город брошенным камнем, заехал в переулок у метро «Аэропорт», бросил машину и бегом – через лужи и наледи – рванулся домой. Бежал, спотыкался, падал, задыхался, умирал. Грудь разрывала острая полыхающая боль, я обливался горячим соленым потом, и тряс меня ледяной колотун – я промок насквозь.
И когда силы кончились, я наконец со всхлипом рванул на себя дверь своего подъезда – задохнувшийся от усталости и ужаса. Тихон подозрительно поднял на меня свою беловзорую морду, покачал неодобрительно головой и сказал:
– Ничего себе, наотдыхались сегодня, Пал Егорыч… Не было сил разговаривать.
Я нажал кнопку лифта, разъехались с тихим скрежетом створки дверей, я вбежал в кабину и вдруг за спиной услышал голос:"
"– Нет темноты более совершенной, чем тьма предрассветная… Я резко обернулся и увидел, что на месте родного моего вертухая Тихона Иваныча сидит за конторкой Истопник.
Немо и страшно смеется. Поводит потихоньку длинным скрюченным пальцем перед собой, облизывается длинным синим языком. – Нет тьмы более совершенной, чем тьма предрассветная, – повторил он. – Запомни это… С криком отпрянул я в глубь кабины, и железные створки поехали с грохотом – дверь сомкнулась, загудели над головой шкивы и тросы, и я полетел наверх. На лестничной клетке горел пугающий синий свет.
3
0
