– На моем конце цепи можешь удавиться, сказала она спокойно. – И ребенок этот – мой. Надеюсь, что она никогда не узнает, кем был ее отец… – А кто же я есть, по-твоему? – глумливо спросил я, хотя мне было совсем не до смеха. Еще не понял, а интуицией звериной своей ощутил – ушла она, вырвалась из моих силков, для меня пропала. Насовсем. – Ты – палач, – сказала она просто. Тихо и ровно. – Тюремщик, мучитель, палач. Убийца. Равнодушный, спокойный убийца.
Будь ты проклят во веки веков… И семя твое будет проклято… – Замолчи, идиотка! Что ты молотишь? Ты своего ребенка проклинаешь… Римма покачала головой:
– Мы не знаем, чьи грехи искупаем.
И Майка уже проклята, и я проклята за то, что не умерла, а дала ей жизнь…и бился синий свет в окне, как жилочка на шее… О, террор воспоминаний!
***"
"Она отсекла меня мгновенно, без малейших колебаний, и впервые в жизни я впал в постыдный мандраж. Я думал только о Римме и удивлялся себе, ибо никогда не испытывал такого странного чувства – я плакал о ней во сне, а проснувшись, безостановочно считал варианты, как бесследно убрать ее. Дело в том, что по здравому смыслу мне надо было давным-давно покончить с ней.
Римму надо было давно убрать, она должна была бесследно исчезнуть. Особенно если учесть стремительно возрастающее могущество Рюмина и его твердое решение ущучить меня. Связь с Риммой была замечательным компроматом, и, поддерживая наши отношения, я играл в самоубийственном аттракционе похлеще «русской рулетки».
Но пока она не вышибла меня, я выдумывал каждый день новые поводы и отговорки – только бы продлить еще это непроходящее колдовское наваждение, ароматный блазн, сказочный морок, долгий волшебный сон наяву… Но оставить Миньке в качестве свидетельницы свою пришедшую из мечты проклятую любимую жидовку – я не мог.
Да и обида – воспаленный струп на сердце – не давала покоя. Я отдирал Римму от себя с треском, как доску от забора. Я замечал вдруг, что у меня непроизвольно сжимаются и разжимаются кулаки, и я ловил себя на том, как мысленно душу Римму, рву ломтями мясо с ее рук, выдавливаю пальцами глаза, бездонно-коричневые, сладкие, как ириски. Красное умозатмение избиения, наркотический кайф соленого вкуса чужой крови, душный восторг убийства! Ничего этого я себе позволить не мог, я ведь был профессионал.
Надо было бесследно похоронить Римму – до того, как к ней подобрался Минька. И когда я нашел беспроигрышный вариант, выяснилось, что я опоздал – Минька-посадник упредил меня и посадил Римму. Прихотливость хитрозавитых выкрутасов судьбы! Я любил Римму, как никого и никогда больше не любил, и твердо решил ее убить. Минька ненавидел, презирал ее – семечко от всего противного иудиного племени – и, арестовав Римму, спас ей жизнь.
3
0
