Евангелие от Палача

Да и после рождения спас – умерла бы ты, хилая, полугодовалая, в тюремном детдоме. Я, я, я спас тебя оттуда… Нет, не подашь ты мне стакана воды в дряхлости моей и немощи. Самому управиться надо. Дожевал хлебную кашу и, тяжело шаркая, побрел в ванную. Достал из аптечного шкафчика коричневый пузырек с настойкой для ращения волос. Это Марина все беспокоилась, что у меня стала плешь маленько просвечивать, отжалела грамм двести спирта, на перце и женьшене настаивала. Ей, наверное, совестно быть вдовой плешивого. Я и во гробе должен буду поддерживать своей статью и красотой ее репутацию.

Дудки, любимая моя! Неутешный и лысый буду я стоять у твоего скорбного одра, очень опечаленный, но совершенно живой. А на будущую плешь мне совершенно плевать – сейчас здоровье важнее. Не считая того, что мы – антинаучные идеалисты – чего не видим и не осознаем, то считаем несуществующим.

Предполагаемую намечающуюся плешь я не вижу и не ощущаю, а похмелье и отсутствие выпивки – ого-го-го! Налил в пластмассовый стакан из-под зубных щеток жидкость для ращения волос на своем затылке – до половины, долил из крана холодной воды, все это пойло замутилось, побелело, пузырями пошло, будто взбесилось.

Смотреть боязно, да и что смотреть на него – не арманьяк же это в хрустальной наполеонке! Вонзил в себя, как раскаленный нож…

Ухватился за притолоку, держался за дверь, чтобы не упасть, мыча от ярости и боли. Волосяная жидкость во мне ревела, кипела и взрывалась, шипела желтым пламенем, кремируя мое нутро быстро и без остатка. О, утонченная радость полуденных аперитивов! Присел на борт ванны, передохнул изнеможенно и почувствовал, как из кратера этой палящей муки поплыл наверх пар расслабленности, туман забытья, первое облачко подступающего покоя.

Пустил струю из крана и долго пил, чмокая, как лошадь, заливая лицо и грудь водой."

"Сейчас хорошо будет. Вот видишь, дочурка, и обошелся сам без этого пресловутого стакана воды. Обошелся вполне стаканом жидкости для ращения волос. И ладушки. Я на тебя сердца не держу. Не понимаешь ты многого. И многого, к счачтью, не знаешь… Например, как я тебя вез из дома малютки, куда тебя сдали после ареста Риммы, твоей мамки. Некому мне было помогать – если бы кто-нибудь дознался, что я тебя забрал оттуда, мне бы голову оторвали.

Нельзя было по закону забирать тебя оттуда, ибо предначертано было тебе помереть в этом самом доме малютки, куда собирали младенцев политических преступников, врагов нашего народа, чтобы их злое семя не проросло в лазоревую голубизну нашего светлого будущего. Нет, конечно, не все там помирали дети, отнюдь! Но выживали, как правило, младенцы постарше – кто уже мог есть сам или пожаловаться на свои болезни. А груднички – те, естественно, плохо были готовы к классовой борьбе.