Евангелие от Палача

Обрадовался, рукой мне замахал, закричал горько и яростно:

– Загубили меня, Паша, загубили меня суки, в говне изваляли, любви товарища Сталина лишили!!! Подошел я ближе к столу, в большое кресло присел – ни разу в нем сидеть не доводилось, не моего это ранга кресло у рабочего стола министра, да и сесть привелось, когда он уже не министр никакой. И увидел, что Абакумов давно, мучительно, стеклянно пьян. – Паша, на Политбюро вызвал меня сам Иосиф Виссарионович… Я и слова не успел сказать, а он мне:"

"«Вы, Абакумов, опасный для партии человек, вам партия, – говорит, – доверять не может…» Паша, это мне партия доверять не может?! Я молчал.

Да и не нужен я был ему как собеседник. Ему нужен был слушатель. Он был похож на ребенка, горько обиженного. Огромного пьяного маленького ребенка в генеральской форме, которого ни с того ни с сего отец вдруг выгнал из дома.

В тираниях даже справедливое возмездие носит характер жестокого беззакония.

– Павел, скажи на милость, уж если мне нельзя доверять, то кому же в этой стране можно доверять? Я ведь как цепной пес сторожил партию и лично товарища Сталина! Я сидел молча и рассматривал своего павшего шефа.

Растрепался его набриолиненный «политический зачес», волосы нависли над сухими воспаленными глазами, в глубине которых тускло дымился огонек ужаса.

– Что мне теперь прикажешь делать?! Я всю жизнь проработал в органах! Я другого дела не знаю и знать не желаю! Я прирожденный чекист!… Я руководить школами либо промкооперацией не могу! И не хочу!… Во все времена все временщики тайным мучительным предвидением ждут своей опалы, ждут ее постоянно, а приходит она все-таки неожиданно.

Я достал из кармана постановление о взятии под стражу и молча положил на стол. – Что это? – озадаченно спросил Абакумов, взял лист в руки, развернул и медленно, будто по слогам, прочел, беззвучно шевеля губами. Поднял на меня взгляд и очень удивленно сказал:

– И ты, именно ты согласился идти меня арестовывать? -Я не согласился. Я попросил меня послать, – ответил я спокойно. – Как же ты… – начал Абакумов и задохнулся от гнева. – Тихо! Я вызвался, чтобы избавить вас от унижений и мучений. Но это чепуха, это второстепенное… – А что важнее?

Что первостепенно? -Уничтожить ненужные вам бумаги.

Он ядовито усмехнулся:

– Вон их у меня – целый сейф. Или ты считаешь, что есть какие-то особо ненужные? Например, досье на Крутованова? – Ну хотя бы. Если завтра Крутованов их найдет, то вас убьют до суда… Он покачал головой, сказал совершенно трезво:

– Э-эх ты, глупый маленький дурак! Тебе крутовановское досье весь свет застит, а у меня их в сейфе десятки. На всех. И пусть стоит сейф неприкосновенно.