Евангелие от Палача

-Он кричал, что все это – липа… Что я все наврал… Он приказал отправляться в административную камеру под арест… Он возбудил служебное расследование… Он велел сдать дело начальнику Следственной части… Он кричал, что никакого заговора нет, что он знает, чьи это штучки… – Ты назвал ему мое имя? – Да я слова не успел сказать! Он спросил, как только я зашел: где Коган?… А когда я сказал, что он сдох, этот жид проклятый, так он и заорал… Сволочь, кричит, крутовановский выблюдок, гадина, поперед батьки за стол претесь… Оба в тюрьму пойдете…"

"Мы остановились на лестничной клетке, Минька продолжал гундеть что-то жалобное, а я, сжав виски руками, быстро, спазматически думал-прикидывал, можно ли просочиться в наметившуюся крошечную щель.

Щель была почти незрима – не щель, а так, крошечная дырочка, игольное ушко, в которое я должен был просунуть этого обосранного верблюда и пролезть за ним сам, чтобы оказаться в невыразимо прекрасном раю, название которому – жизнь. Рай – это жизнь.

Ей– богу, жизнь -это и есть самый лучший рай! Из побирушечьего блекотания Миньки я сделал два вывода. Во-первых, Абакумов считает, что существование доказанного заговора против Сталина и всего правительства выгодно не ему, а Крутованову и стоящему за ним Маленкову.

Возникновение такого дела каким-то образом мешает ему и его шефу – Берии. Это надо взять как аксиому, не раздумывая о причинах данной ситуации, ибо у меня все равно нет надежных сведений из его уровня власти для сколько-нибудь серьезных выводов. Если выживу – то пойму, а нет – тогда и не имеет это никакого значения. Второе.

Коли Абакумов в присутствии такого дерьма, как Минька, ремизил и поносил Крутованова, значит, он уже списал дорогого нашего Сергея Павловича из списков действующих лиц и исполнителей.

А ведь заключительный спектакль погребения Крутованова с участием генерала Мешика и моим должен состояться только предстоящей ночью, через двадцать часов, в кабинете Абакумова. Если Крутованов узнает, что ему уже скроены белые тапочки, он должен проявть сообразительности и прыти поболее моего идиотского кабана Миньки… Надо только, чтобы Абакумов не хватился меня еще несколько часов. – Идем! – дернул я Миньку за рукав. – Куда? – ошарашенно спросил он, но послушно пошел за мной.  – К Крутованову Минька вкопанно замер, и тетанус вновь полностью овладел им. – Зачем? Ты… что?…

– Мы ему все расскажем. Не бойся, мы пойдем вместе… – мне уже нечего было терять, а пускать обезумевшего Миньку одного было все равно бесполезно.

– Не пойду… Не пойду… – он вяло мотал головой. – Ты меня, гад, и так погубил… Думаешь, я молчать буду на допросах?… Я все скажу… – Минька, это твое единственное спасение, – сказал я ласково. – А твое? – взвизгнул он тонко.