Евангелие от Палача

И я был примерным воспитанником школы, где первый принцип воспитания гласил: «Выполняй, думать не надо». Вот и лежал я на мерзлом тротуаре тогда – и не думал, а выполнял. Деда этого днем было не уцепить – он все время на людях толокся, и отвозили его домой на машине до самых дверей. А вечером гулял с лохматым псом на поводке. С десяти до одиннадцати. И пес был серьезный – на метр двадцать никого не подпускал.

Собака сильно мешала – у нее реакция лучше, чем у людей, тем более у старых.

Потому и лежал – ибо второй заповедью моего воспитания была идея: «Сила наша – в глупых людских добродетелях».

Лежащий человек – символ беспомощности, предел беззащитности, гарантия безопасности. Павший – призыв к помощи, ключ к обывательскому милосердию. Дурацкая добродетель сама гнет шею, подгибает колени, клонит к поверженному наземь.

…Вам плохо?… Вам помочь?…

Старик что-то всполошно забормотал надо мной на своем славянском – не помню каком – шипящем, цокающем, стрекочущем языке:"

"– стырчь… пане… пырст… помоцт… срдце… тырк… лекарж… пане… вояк… хворч… И собака рядом с моим лицом тяжело, с ненавистью зарычала, вонью дыхнула, но тревоги в ее рыке не было – правая рука с пистолетом была накрыта солдатской ушанкой.

Собака про такие фокусы плохо смекает. А старик присел на корточки, взял меня, ладонями за лицо, повернул к себе и, только разглядев мои спокойные, улыбающиеся глаза, испугался. Но я уже поднял руку с завернутым в шапку бесшумным пистолетом и выстрелил псу в пасть, и сразу же – несколько раз подряд, для верности – шарахнул старику в грудь, в живот, и было удивительно смотреть, как эти тихие шлепки выстрелов из пистолета с глушителем подкинули его вверх и он бесшумно упал на собаку, большую и лохматую, как толстая кошма…

Я шел по хрусткой звонкой наледи – будто плыл.

Короткий, стелющийся, скользящий шаг, руки полусогнуты, чуть отведены в сторону, словно собрался взвиться лезгинкой – крутануться на мысках штопором, со зверским вскриком сквозь стиснутые зубы «Фс-с-са-а!» помчаться над скользью, замерзшим расплевом зим-ней грозы, над всеми опасностями гололеда. Да уже чувствовал – острой болью в груди, тоской невыносимой: не соскользнуть с голубовато-серого гололеда на грязную надежную твердь. Жизнь скользкая стала. Зашел в телефонную будку, долго шарил в карманах копейки и тупо рассматривал нацарапанную по серой краске фашистскую свастику и нервный взволнованный призыв: «СМЕРТЬ ЕВРЕЯМ!».