3
0Может быть, Минька сказал ей, что накануне ночью я заглянул к нему в кабинет и, как бы между прочим, сообщил, что нужный человек мною найден и подготовлен? Минька тогда сразу затвердел, будто в него цемента накачали. – Что за человек? – Лицо у него стало сановное, ответственное, строгое. Он ведь не знал. что я видел розовую пухлость безмятежности на командирском лике спящего триумфатора.
– Хороший человек. Молодая русская женщина, врач и коммунист. Настоящая патриотка.
– Фамилия?
– Ее зовут Людмила Гавриловна Ковшук…
– Ты в ней уверен? – Да.
– На колу… Я живу с ней. Минька захохотал. Поинтересовался:
– Ты со всеми агентками живешь? – Нет, только с красивыми. – Ладно, – махнул он рукой. – Тебе виднее. Только смотри, Хваткин, если она с твоего кола соскочит, голову оторвут. Должность руководящего органиста не позволяла ему сказать «нам головы оторвут», хотя это было ясно как белый день. – Ковшук… Ковшук… – задумчиво повторил он.
«…и тебе оторвут твою наглую башку…» – сказала Цыбикова. Не пошла ко мне, а наклонилась над водой, резко опустила руку и выхватила черный блестящий пузырь. – Что это? – спросил я. – Головастик… – Подошла ближе и показала на ладони большую гладкую черно-серую шевелящуюся пулю. Отпусти, он уже большой, не сегодня-завтра лягушкой станет – Хорошо, – шепнула она, посмотрела мне пристально в глаза и сжала с силой руку:
– Вот что с нами сделают!
И в тот же миг лопнувший головастик брызнул мне в лицо липкой кровавой слизью, потек по груди, по рукам зловонной жижей, и дурнота – от страха и отвращения – подступила к горлу…
Очнулся я от резкого крика Надьки Всртипорох:
– Надоел ты мне, долбопек распаренный! Если это так, то иди и клянчи пенсию, может, и дадут тебе…
– Как же клянчить-то, Надечка! Они мне все припомнят.
Бедный, глупый Кенгуру – он не знает: их всех давно простили.
