Евангелие от Палача

Страшно мне очень – идти туда страшно…

У меня сердце подскочило, потому что время сомкнулось – этот ледащий бесполый урод сказал голосом своей мамки: «Страшно мне очень…» Головастик созрел.

***"

"Страшно мне очень, – сказала она. Как же ее звали"" Хоть убей – не могу вспомнить. Мы лежали с ней в высокой траве на берегу заросшего лесного пруда в Рассудове. Как мы попали туда – не знаю. Просто сели на электричку и долго ехали А потом сошли на случайной станции. Никто нас здесь знать не мог. И мы никого не знали. И пошли через лес. В городе мы не могли встретиться и на машине проехать сюда не могли: муж бывшей медсестрички был уже не вшивый майор из Следуправления, а замминистра, которого знали и боялись все, и любой шофер, тобой топтун из наружного наблюдения, любой уличный патрулирующий опер сразу настучал бы.

Август пятьдесят второго все уже окончательно сошли с ума, все затаились или ошалело метались в поисках укрытия перед взрывом. А здесь были безлюдье и тишина. Только шмель бился в цветочном влагалище с назойливым гудением, как пикировщик.

– Дай попить, – попросил я.

Она поднялась, достала из пруда бутылку крем-соды, откупорила, сказала:

– Страшно мне очень… – и отвернулась.

И показалось мне, что заплакала.

– Миньку, что ли, боишься?

– Плевала я на него…

– А чего ж тебе страшно? – поинтересовался я простовато, хотя знал, чего она боится, потому что в то время вошла моя игра в самый пик и сам я жил в ежедневном ужасе и сумасшедшем напряжении каждой жилочки. – Мне ведь Минька рассказал, что вы удумали… Погубишь ты нас. Паша, всех. И его, и меня, и всех… И тебе оторвут твою наглую башку… -Беспокоишься, значит, за Миньку? Что.

любишь сильно? – усмехнулся я. – Да какая же баба его – такого-любить будет? Тусклый он. Приходит с работы под утро, пьяный, злой, влезает на меня, и давай! Мрачно, уныло, будто клоп… Я не о нем думаю, я вообще… – А если вообще, то лучше не думай. Иди ко мне, иди сюда, я-то весело тебя буду обнимать… И радостно. Она засмеялась, махнула рукой.

Августовское солнце, желтое и рыхлое, как топленое масло, било ей в лицо, когда она, прищурив свои густо-синие наглые глаза, смотрела на меня. – Иди ко мне, – позвал я снова.

Сытая и тонкая, как скаковая кобыла, вся она подрагивала от нетерпения, похлопывая ладошками по бедрам, будто пришпоривала себя. И от ее легоньких этих шлепков казалось, что бежит по ней рябь коротких острых судорог, и я слышал, как сладко ""бушует в ней золотая тьма, – Иди!… – И подумал, что она похожа на песочные часы. Через тонкий перехват талии течет время…

Кенгуру громоздко проскакал по кухне на своих шаровых лапах И неведомо откуда выволок лигровую банку коричневой жижи.