7
0И, в противовес царящему в голове ужасу от понимания всей скандальности ситуации, в которой я оказываюсь, предательски, томительно ноет низ живота… Словно… Словно я не против возможного наказания!
Граф, конечно же решив, что все мои волнения по его поводу, торжествующе усмехается и пытается усилить эффект, начиная нашептывать мне какие-то глупые, банальные комплименты, с отчетливо пошлым оттенком, и мне ужасно хочется прекратить это, возможно, даже силой, и, самое жуткое, что я могу это сделать! Могу с графом такое сотворить, что он не скоро оправится…
Но тогда моему инкогнито придет конец.
Потому я поступаю так, как на моем месте поступила бы любая целомудренная северянка, если мужчина переступает все грани дозволенного.
Пока фрейлины щебечут и, перебивая друг друга, пытаются обратить на себя внимание Его императорского величества, совершенно неожиданно решившего посетить музыкальный салон, устроенный матушкой императрицей, я горделиво поджимаю губы и довольно жестко бью разгорячившегося графа по щеке.
— Как вы смеете мне говорить такое? — шиплю тихо, но жестко, стараясь показать взглядом всю глубину оскорбления.
Тут два варианта развития событий: либо граф обидится и уйдет, сочтя бесноватой и забыв ко мне дорогу, либо продолжит настаивать…
Мне, безусловно, выгодней первый вариант, потому что есть шанс, что нашу небольшую перепалку мало кто заметил… И графу это удобней, никакого позора, просто отойти от меня и забыть, как страшный сон.
А вот при втором варианте придется привлекать внимание императора… Но никто не скажет, что я не пыталась смягчить ситуацию…
К сожалению, в своем планировании я забываю еще об одной переменной… Волке императора.
И совершенно зря!
Потому что он неожиданно оказывается рядом, и в следующее мгновение граф Деррек летит в сторону двери, спиной вперед, запинается за банкетку, падает, нелепо вскинув ноги в изящных туфлях и глядя на Волка безумными, испуганными глазами.
В салоне наступает тишина, гробовая.
Все смотрят на графа, валяющегося на полу и скулящего на одной высокой, совершенно не свойственной мужчине ноте, на меня, прижимающуюся к стене и, наверняка, бледную и напуганную.
И на Волка, спокойно вытирающего ладонь о штору из дорогой, привезенной из Султаната, ткани.
Картина эта столь вызывающая и неожиданная, что на какое-то время у всех присутствующих теряется возможность говорить.
Я, прижимая руки к груди и изображая до смерти напуганную жертву, очень серьезно обдумываю в этот момент возможность упасть в обморок и таким образом избежать дальнейшего участия в этом фарсе. Это же так удобно было бы… Легко.
