5
0Лежу, остро ощущая свою беспомощность, и смотрю на хищника, только что прикидывавшегося мягким и пушистым…"
"— А придется, — усмехается Волк, — я думал, что из вас двоих мозги тебе достались. А, оказывается, нет! Оказывается, на вас обоих отдохнула природа. Один дурак лезет на рожон, нетерпеливый малолетка, которого научили паре трюков, и он свято уверовал в то, что неуязвим и может все. А другая, вместо того, чтоб этого дурака угомонить, а если не получается, хотя бы рассказать об этом тем, у кого однозначно получится… Эта, вторая дурочка, молчит. Молчит, позволяя дураку делать то, что он хочет. И то, от чего, в итоге, и помрет!
— Яа-а-а… Я не знала ничего! Он не говорил! — слышу себя со стороны и понимаю, как жалко это звучит, как смешно…
— А если проверить твою комнату, а? Может, что-то интересное найдется? — Волк неожиданно злобно скалится, — а, может, уже и нашлось?
Он кивает на полку небольшого бюро, до этого не замеченного мною в углу комнаты, поворачиваюсь и вижу лежащее там письмо.
Трепыхаюсь, пытаясь встать, потому что понятно уже, что это от Лара! Когда успел? Наверно, пока я раскрывала душу Катаржине…
Единый… Что там?
И почему этот… этот жестокий хищник сразу не сказал?..
Тут же припоминаю, в каком состоянии Волк меня сюда принес… Да уж… Только разговоры разговаривать…
— Лежать, я сказал, — голос еще холоднее, а лапа становится жестче на моей талии, настолько , что даже дыхание перешибает. — Там ничего интересного. Братик трогательно прощается с сестренкой. И просит, чтоб благословила на подвиги. Дурак.
— Единый… — не голос, стон вырывается из груди, — он убежал?
Волк смотрит на меня внимательно, тянется и приподнимает за подбородок, чтоб лучше видеть глаза:
— А ты как думаешь? Или как планируешь? Может, специально ничего не говорила, чтоб этот дурак сбежал, а ты потом, следом?
— Нет-нет! — слезы катятся по щекам сами собой, это так ужасно, и все мои благородные предки вопиют… Но не могу сдержаться. — Я не знала… Единый… Волк… Скажи, что с ним? Что?
Волк еще какое-то время смотрит на меня, и выражение лица его странное. С одной стороны, по-прежнему холодное, а с другой… Непонятное… Он явно хочет увидеть в моих глазах что-то… Видит? Нет?
Наконец, он вздыхает, вытирает большим пальцем слезы со щеки:
— Что с ним будет? Заперли. Сидит, дурак.
Я не могу сдержать выдоха облегчения, и дрожь губ тоже не могу сдержать. Волк тут же касается их шершавым пальцем, продолжает тихо:
— И с ним еще четверо таких же малолетних дураков…
— Единый… — всхлипываю я, прекрасно понимая, о чем он.
