3
0Сработал через подставных лиц и прекратил охоту за Худым.
Среди убитых живых нет. Каламбур из слов, но по факту так. На меня никто не подумает. Ивана грохнули. Неизвестного киллера сняли.
Жить с мишенью на переносице привычно, но неприемлемо подставлять под удар ту единственную, которая стала всем. У меня был выбор без выбора. Либо действительно сдохнуть, либо переиграть противника.
Риск — дело привычное. Но рисковать ею — неприемлемо.
Нет меня. Нет и предмета для шантажа. Все просто. Все предельно просто.
И я дождался дня, когда Серебряков заключил мировую с Худым.
Так думал враг.
А где победа, там и праздник. Худой решил гульнуть на радостях.
Пути сбыта открыты, киллер на том свете, там же, где Кровавый. Можно и поснимать бронежилеты и закатить нехилую вечеринку, утопив все в разврате.
Худой имел слабости, как и все, а я изучил их досконально. Когда рыбка попадает на зуб акуле, последняя смакует и играет с жертвой, чтобы все чуяли мощь хищницы, сцапавшей жертву.
Иногда нужно проиграть, отдать, чтобы враги с мясом вырывали все то, что было твоим, драли империю на части.
И среди всего бедлама только Монгол играл четко по схеме, позволяя Серебрякову сдаться, он уступил, как обещал, чтобы вытравить шакалов из их бронежилетов.
Игра. Вся жизнь рулетка. Что выпадет, никогда не знаешь. Можно лишь предполагать. А я всегда ставлю на красное.
Мертвые вне подозрения. Я жрал агонию, запивая болью, и смотрел в глаза Худого, когда он понял, кто стоит перед ним в белоснежной форме официанта.
Я улыбался, когда шакал брызгал слюной и орал, что лично видел мой труп. Трупом стал он за все, за всех.
Он подох от лезвия. Недаром мне дали кликуху “Кровавый”. Умение работать со скальпелем от отца. Все же мне было предначертано стать хирургом.
Когда последний враг был повержен, я сел на пол, лег на бетон под тяжестью собственных ранений, добраться до главаря оказалось сложно, пришлось умирать по-настоящему, ловить пули.
Но душа, вернее, то, что у меня осталось от нее, рвалась в клочья, потому что я был виноват во многом, грехов не пересчитать, но съедало меня лишь одно.
Я так и не увижу ее, их…
Не вдохну живительный аромат брусники, не прикоснусь к своей жене и так и не почувствую, что жив.
Где-то внутри меня, несмотря на все, живет мальчишка с перебитым хребтом, но не убитой верой в правосудие…
И как на повторе ее крик.
— Иван!
Возвращает вновь.
И я встаю, заставляю себя идти, не реагирую на боль, на прошивающие конечности стекла и металл, я стараюсь выжить хоть еще лишь раз, чтобы увидеть свою зарю, надышаться запахом куста, растущего на болоте.
