10
0И, обреченно вздохнув, открыла замок сумки. Все мои немудреные вещички были аккуратно сложены по пакетам, а сверху лежала та самая пачка долларов…
Первым моим побуждением было выкинуть их немедленно! Выбросить из комнаты, из своей жизни эту грязь! И я, подтянув стул к окну, принялась дергать за ручку форточку, пытаясь ее открыть. Но мы с девчонками во время сильных морозов так добротно заклеили окно и даже форточку, что моих слабых силенок не хватало сейчас ее отворить.
— Что ты там шумишь! — возмутилась Надька. — Дай поспать!
С досадой я соскочила со стула и швырнула деньги в мусорную корзину, стоявшую возле кухонного столика, и уселась на кровать, чувствуя, как меня мелко поколачивает. Посидела, понемногу успокаиваясь, медленно повернула голову и уставилась на эту пачку в корзине.
Кому будет лучше, если я эти бабки выкину? И кому и что я этим докажу?
Берестов никогда не узнает, выбросила я их или оставила себе, да ему это и безразлично теперь. Намного лучше и веселее, предположительно, станет лишь тому, кто найдет эти доллары в сугробе под окном или в мусорном ящике.
«Я беременна, — сказала я себе, — и мне очень и очень скоро нужны будут деньги. Мне и моему ребенку!»
И я решительно встала, достала пачку из корзины и положила назад в сумку, и уже без всякой торопливости и суетливого нетерпения собрала остальные вещи, уложив их в сумку поверх тех, что находились там, — молчаливых свидетелей моего навсегда ушедшего счастья, так и не решившись извлечь их оттуда. Дома разберусь!
Я уехала первым же ближайшим поездом и всю дорогу тряслась от страха, что меня обворуют, и спала, положив под голову сумку вместо подушки, и в туалет боялась ходить. Я так торопилась уехать, что даже не позвонила и не предупредила маму о том, что еду, и всю дорогу повторяла про себя как заклинание: «Только бы она была дома!»
Мама была дома и перепугалась ужасно, когда открыла дверь и обнаружила там меня, и, схватившись за сердце, чуть не закричала на весь дом:
— Славочка, что-то случилось?!
— Нет… да, случилось, — переступила я порог родного дома и, увидев, как она мгновенно побледнела, тут же поправилась, — да ничего страшного!"
"И кинулась обниматься и прижалась к мамочке, находя у нее на груди спасение от всех своих бед, чувствуя ее любовь, защиту и понимание. А заплакать так и не смогла.
Она кормила меня, суетилась, не позволяя ей помочь, все что-то ставила на стол передо мной и сетовала, что я без звонка, а то бы она уж расстаралась, наготовила всего… пока я не остановила этот ее нервический, суматошный поток слов.
— Мам, сядь, мне надо многое тебе рассказать.
