Чужестранка. Книги 1-14

Поэтому далее я поведал, как два индейца сняли меня со столба и бросили на большой камень, залитый кровью предыдущих жертв.

Ко мне с жуткими воплями приблизился языческий священник – шаман, – потрясая посохом, на котором болтались десятки скальпов. Я испугался, что моя шевелюра в силу своего необычного цвета тоже станет его трофеем (ведь волосы, увы, я тогда не пудрил – не из глупости, а за неимением пудры). Словно подтверждая мои страхи, шаман, лихорадочно сверкая глазами, вынул огромный нож.

Глаза моих слушателей в этот момент тоже стали круглыми, как блюдца. Дамы стенали от жалости ко мне, джентльмены сыпали проклятиями в адрес грязных дикарей, подвергавших меня столь жестоким пыткам.

Тогда я рассказал, как шаман вонзил мне нож в руку и я потерял сознание от страха и боли. А когда пришел в себя, то оказалось, что я начисто лишился безымянного пальца и из раны хлещет кровь.

Самым страшным было то, что индейский вождь сидел на стволе поваленного дерева и с аппетитом грыз мой злосчастный палец, будто куриную ножку.

На этом месте графиня снова упала в обморок, а почтенная мисс Элиот, дабы от нее не отставать, истерически разрыдалась, тем самым избавив меня от необходимости придумывать историю чудесного спасения.

Сославшись на то, что воспоминания о пережитых бедах изрядно меня расстраивают, я выпил бокал вина (поскольку во рту у меня пересохло) и откланялся, получив напоследок приглашения от всех гостей.

Итак, первая вылазка была на удивление успешной. И если вдруг возраст и старые раны не позволят мне зарабатывать на жизнь мечом, плугом или печатным станком, из меня получится неплохой романист.

Марсали наверняка захочет узнать во всех подробностях, как наряжаются парижские дамы, но попрошу ее пока проявить терпение.

Я мог бы сослаться на то, что не замечал никого из здешних леди, если бы недооценивал тебя; однако, зная твою подозрительность, саксоночка, не буду кривить душой. Просто рука моя не выдержит столь детальных описаний. Могу сказать лишь, что платья весьма роскошны и леди в них выглядят очаровательно.

Итак, мои краденые свечи почти догорели, глаза слипаются, а пальцы ноют, и я уже с трудом разбираю собственные каракули, не говоря уж о том, чтобы писать дальше.

Надеюсь, ты сумеешь разгадать последние строки столь сумбурного послания. На этом я ложусь в свою неприбранную постель – зато в хорошем настроении, поскольку день выдался удачным.

Тебе я желаю спокойной ночи, заверяю в своих самых нежных мыслях и надеюсь, что ты не позабыла за время разлуки о твоем бумагомарателе и преданном супруге по имени Джеймс Фрэзер.

P. S. Писарь, увы, из меня никудышный: я и сам весь вымазался чернилами и, как вижу, выпачкал письмо. Утешает лишь, что бумага и без того дрянная.

P.P.S.