Безупречная жена

Генриетта, которая все допытывалась подробностей о мисс Даллинг, с трудом ковыляла вверх по ступеням, опираясь на руку Джеффри. Филипп задержал Антонию в холле, дожидаясь, пока эта пара поднимется на лестничную площадку.

– Милорд?

Карринг подошел, чтобы взять у него вечерний плащ. Филипп развязал ленты и небрежно стряхнул плащ с плеч. А когда обернулся, то увидел, что Антония успела подняться до середины лестницы.

– Боюсь, милорд, что у меня ужасно разболелась голова, – проговорила она, поднеся руку ко лбу. – Прошу меня простить.

Тряхнув локонами, она повернулась и чинно двинулась вверх по лестнице, так ни разу и не взглянув ему в глаза.

Филипп, сощурившись, посмотрел ей вслед. С каждым ее шагом его лицо мрачнело все больше. Когда она скрылась из вида, Карринг вопросительно кашлянул.

– Сегодня ничего не прикажете подавать в библиотеку, милорд?

Филипп с каменным лицом отрезал:

– Вы отлично знаете, что я сам способен налить себе бренди. Можете запирать дом.

И он вошел в библиотеку, плотно закрыв за собой дверь.

Поднявшись наверх, Антония сообразила, что придется звонить Нелл, которая уже давно привыкла, что ее хозяйка постоянно задерживается в библиотеке. Она с трудом дождалась прихода Нелл, безропотно приняла помощь горничной, объяснив отступление от правил первыми словами, пришедшими ей в голову:

– Я чувствую себя совсем выжатой. Мне нужно как следует выспаться.

Расстегивая барышне платье, Нелл пытливо взглянула на нее:

– Вы точно не хотите, чтобы я натолкла вам цинка? Или, может, принести тарелочку свиного студня? Одна его чайная ложка чудесно возвращает силы.

Силы Антонии сейчас были бы очень даже кстати.

– Нет, благодарю. – Антония отвечала натянуто, прилагая все усилия, чтобы сдержать обиду и горечь. – Помоги мне только переодеться в ночную рубашку, а волосы я расчешу сама.

Бормоча о пользе свиного студня, Нелл наконец ушла. Оставшись в одиночестве, Антония прерывисто вдохнула, взяла в руки щетку и без сил опустилась на стул у трюмо. Словно во сне, она принялась расчесывать густые пряди, рассеянно глядя на свое отражение в зеркале. Стоявший справа подсвечник ярко освещал лицо, и она, горько вглядевшись в него, потянулась к щипцам, чтобы погасить свечи. Только когда в комнате, освещаемой одной-единственной свечой у изголовья кровати, заклубились мрачные тени, она снова отважилась взглянуть в зеркало.

Но ей вовсе не обязательно было видеть боль в своих глазах, чтобы почувствовать боль в сердце, в которой только она сама и была виновата.

Она позволила сердцу управлять рассудком, позволила любви уверить себя в том, что чудеса случаются. А ведь мама предупреждала – она и сама себя предупреждала, – да не послушалась. Прельстившись любовью, она полагала, что надежно ограждена от боли.