3
0Сегодня очень холодно.
Вижу, как у небольшого пруда прогуливается Нина Андриановна.
Выздоровела?
Мне тоже срочно нужно прогуляться. Приступ тошноты немного отступает.
Ещё очень рано, нет и семи. Прислуга пока не приехала.
— Золотко, закрой окно… — мямлит Родион. — Холодно.
— Где ты был до утра?
— Брат вернулся. Немного выпили, пообщались…
Вернулся, значит?
И я опять как расстроенный музыкальный инструмент по которому ударили. Диссонанс оглушающих эмоций! Вернулся!!Вернулся…
Вернулся. Не к тебе, же, что ты вся затрепетала? А если к тебе, то ещё хуже. Опять это вс""e…
Разворачиваюсь, оглядывая помятого мужа. На щеке след от помады. Меня сводит от отвращения.
— У тебя помада на лице.
— А? — мгновенно просыпается он. — Где?
Пальцы скользят по небритым щекам.
— На щеке. — А… Ерунда! Дэм был не один. Просто приветственный поцелуй при встрече с его… Этой… Как её там, — нетрезво щелкает пальцами, — всех не упомнишь.
Закрывая глаза, падает на подушку.
— Я люблю тебя! Иди к мужу.
— Нет, мне плохо.
Сбегаю в ванную. Запираю дверь. Меня выворачивает в раковину какой-то желчью.
Стекаю по стене вниз. Тряс""eт. Со всей мочу кричу про себя, пытаясь выкричать то, что так болит в груди.
«Всех не упомнишь…».
— «У тебя все хорошо», — повторяю вслух слова этого Демона, убеждая себя. — Это просто временное помешательство. Это все пройдет. Обязательно. Ты всё это знала и так. Дед говорил, что у него много женщин. Надо просто выключить этого мужчину, вырвать, стереть, забыть. Но он словно вбит намертво.
Умывшись, делаю себе на кухне чай с лимоном в термокружку, надеваю куртку и выхожу.
Нины Андриановны не видно, наверное ушла глубже, в сад.
Прячась от ветра, сажусь в беседку. Она все еще густо оплетена плющом. Листья пожелтели, но не опали. Надо съездить за шубкой. Она осталась в доме деда.
Снова подкатывает тошнота. Делаю глоток чая.
Неожиданно на входе в беседку появляется Нина Андриановна. Мы обе вздрагиваем, заметив друг друга.
— Доброе утро, отшельница.
— Доброе…
Станешь тут отшельницей. ""Eжусь, в своей куртке.
Присаживается у входа.
— Одни глаза остались, — смотрит на меня хмуро. — На пол лица.
Отвожу то, что осталось.
— К врачу тебе надо.
— Зачем? Не болит ничего, — бесцветно бормочу я.
Больниц я боюсь. И врачей боюсь. И боли боюсь. И без весомой причины не пойду.
— Что-то болит, — пытливо и утвердительно.
— С чего Вы взяли?
— Глаза на мокром месте, ткнешь пальцем, разрыдаешься.
— Вот еще! — сжимаю зубы. — Показалось Вам.
— Это правильно. Рыдать тебе нельзя. Толку с этого не будет. Да и вообще толку не будет с твоего мужа, — вздыхает она. — Это только при путёвом мужике пореветь можно.
— Вроде, внук он Вам, а Вы о нем всегда с пренебрежением.
— А я уже слишком стара, чтобы в дипломатку играть.
