4
0
— Гордей, дыши…
Знал бы я в тот день, когда сделал Ляле предложение, к чему мы придем, то я бы убил отца.
— Прости, — хрипло говорю я, — накрыло…
Хочу отойти к столу и упасть в кресло, но Ляля не позволяет этого сделать. Прижимает теплую ладонь к моей щеке, вглядываясь в глаза:
— Мне так жаль… — сипло и сдавленно отзывается она, — я должна была понять…
— Такое нельзя понять. Предположить. Заподозрить.
— Но это не отменяет многого другого, — Ляля горько усмехается. — С другой женой, возможно, ничего бы этого не произошло.
— Видишь, в чем проблема, — тихо отзываюсь. — Другой жены я не хотел.
— Может, тебя в этом убедили…
Воцаряется гнетущее молчания, а у меня в груди поднимается новая волна ярости. Я понимаю, что Ляля сейчас не пытается съязвить или уколоть меня, потому что в ней много страха и растерянности, но ее слова бьют меня наотмашь."
"— Прости, — Ляля сглатывает. — Я не хотела этого говорить… Я знаю, что говорю ужасные вещи…
Поскрипываю зубами, из последних сил сдерживая в себе свирепую агрессию, которая может отключить от реальности.
— Ты любил меня, — Ляля слабо улыбается и поглаживает меня по щеке, — любил… И я любила.
Красиво любили, пусть и иногда неуклюже и глупо.
В уголках глаз Ляли вспыхивают слезы, убирает руку с моей щеки и отступает назад, испугавшись своей слабости передо мной.
Не осознавая своих действий, я рывком за тонкое запястье привлекаю и прижимаю Лялю к себе.
Обнимаю ее, и она замирает испуганным зверьком под моими руками. Настороженно выдыхает в мою грудь и шепчет:
— Пусти…
Только она не хочет, чтобы я ее сейчас отпускал. Я должен прижать ее сейчас к себе еще крепче. Мягко сдавит до сиплого выдоха в грудь и отчаянного всхлипа.
— Ты давно… давно… так меня не обнимал… — громко сглатывает, и ее плечи вздрагивают, — но и я не позволила бы… не позволила…
А я будто и не имел больше права проявлять к Лиле решительные знаки близости. Вот такой близости, как в эту секунду. Она не подразумевает страсть, возбуждение, а идет глубже.
Я чувствую, что сейчас нужен Ляле, а до этого она “смотрела” мимо меня, и это убивало.
Медленно отравляло, и я гнил.
Теперь мы стоим у панорамного окна, на котором расползлись трещины и отпечаталась кровь, как узники, ожидающие смертной казни.
Нет ничего хуже для мужчины понять, какая угроза висела над семьей и что уже поздно для решительных действий. Остается только увидеть всю картину целиком, какая бы она ни была отвратной.
Я до этого момента многое игнорировал, не замечал и мою жену сожрали и переварили до того состояния, в котором я стал для нее врагом и ничтожеством.
Стук в дверь.
— Гордей Вячеславович, — раздается голос моей секретарши. — Простите, что беспокою… тут ноутбук принесли. И мне его не дают. Говорят, что только лично вам в руки.
