1
0
— Он хочет принять зелье первым, — перевела я мэтру требования воробья.
— Будет пить?
И снова ответ пришел сам собой:
— Нет, купаться.
— Как это? — похоже, мне удалось удивить учителя.
— Вот так!
Подставила ладонь. птиц опустился на нее, встопорщил перья, раздулся крохотным серым шаром, и я аккуратно наклонила над ним колбу.
— Нельзя останавливаться и прекращать. Ни в коем случае, — пояснила, наблюдая, как тяжелая, вязкая жидкость медленно стекает на спину питомцу.
— И как долго придется его поливать?
— Не знаю. Но пойму, когда надо будет закончить.
Одна капля…
Вторая…
Третья…
С улицы неожиданно послышался шум, потом в дверь заколотили — резко, требовательно.
— Опять кто-то жаждет любовного зелья, — поморщился мэтр, вслушиваясь в громкие, настойчивые удары. — Нари, я быстро. Посмотрю, кто там, выпровожу и вернусь. Иначе они не успокоятся, так и будут стучать. Я закрою на ключ лабораторию, сюда не войдут, не беспокойся.
Кивнула, не отрываясь от процесса, сосредоточенно отсчитывая капли. Через равные промежутки времени. Без пауз. Это важно.
Шестая…
Седьмая…
На десятой капле воробей встрепенулся. Серый цвет сам собой стек с перьев, как ненужная, облупившаяся краска, птиц ярким золотистым мячиком сорвался с ладони, перелетел на стол у окна и там замер.
Все, он получил свою долю, оставшееся зелье мое.
Тем временем за дверью опять воцарилась тишина. Хобб пока не возвращался, воробей не подавал признаков жизни, застыв на месте миниатюрной золотой статуей. Минуты шли, медлить дальше было нельзя, и я, глубоко вдохнув и мысленно пожелав себе удачи, поднесла колбу ко рту…
Дверь распахнулась практически беззвучно. В следующий момент от входа через комнату метнулась темная смазанная тень, и меня отшвырнули к стене, крепко прижав к плоскому, гладкому камню. В довершении ко всему еще и колбу выхватили из рук.
А потом прошипели зло, яростно:
— Ты что творишь, ненормальная?
Я возмущенно охнула, подняла голову, встречая разъяренный взгляд.
Фарн…
Не тот, каким я привыкла его видеть — спокойный, сдержанно-ироничный, «застегнутый на все пуговицы». Совершенно иной.
Глаза яростно сверкают — в них гнев и неподдельное беспокойство. Воротник камзола порван, волосы, обычно аккуратно убранные в хвост, растрепаны, несколько прядок упало на лицо, прикрывая длинную свежую царапину на скуле. Он дрался? С кем?
И кстати…
— Где мэтр? Что с ним? — подалась я вперед, на мгновение забыв обо всем остальном.
— Все в порядке с твоим мэтром, — уголок губ слегка дрогнул, выдавая неудовольствие. — Жив, здоров, даже не пострадал особо. Полежит немного в стазисе, отдохнет. Ему не помешает.
Проклятье!
Облегчение, что с учителем ничего страшного не случилось, тут же сменилось совсем другим чувством.
