5
0
— Как? Не может быть...
— Ее мать — дочь Урсулы Звягинцевой-Фон-Россель, Беккер провел расследование, девочку после пожара в детдоме увезли в соседнюю область, там ее сразу же удочерили Вербницкие. Саломия — это Сальма Фон-Россель, моя жена, а Данька мой сын. Ты убила мою семью, — Никита дышал часто и тяжело, глядя исподлобья на ту, которую теперь назвать бабушкой не поворачивался язык.
— Данечка, — прошептала мама, опираясь на стул, — наш мальчик, живой…
Сухие пальцы скрючились и судорожно вцепились в ручки кресла, бабка рывком поднялась, подалась вперед, и Никита невольно отшатнулся, сраженный огнем, пылающим в глубине выцветших глаз. По морщинистым щекам текли крупные слезы, бескровные тонкие губы дрожали.
— Она жила здесь, моя девочка, рядом со мной, росла, а я не знала, я похоронила ее, — шептала она, а потом перевела взгляд на Никиту. — Не твою семью, Никита, а свою. Это я, я Урсула Фон-Россель.
— Мама, что ты такое говоришь? — вскинул голову отец. Бабка вытянула вперед руку, будто останавливая его.
— Нет, Саша, я тебе не мать. Вы чужие мне, всегда были чужими, а моих нет, ни Вани, ни моей девочки. Если бы я знала, что Саломия… Если бы я только знала!...
— Зачем тебе тогда понадобилась вся эта схема? Почему ты не стала сама вступать в наследство? — спросил потрясенный отец. И тогда бабка распрямила спину, подняла голову и сказала, стараясь казаться спокойной:
— Потому что я убила твою мать, Саша.
Не села, а рухнула в кресло, как подкошенная.
— Скажи, что ты сейчас не в себе, что ты все это придумала, — тихо проговорил отец, и Никита впился глазами в страдальчески перекошенное лицо старой женщины, что, закрыв глаза, обессиленно откинулась на спинку кресла. С силой вонзил ногти в ладони, потому что всем сердцем желал, чтобы отец оказался прав. Но белесые глаза тут же распахнулись, и остатки надежды испарились, потому что никогда еще эти глаза не смотрели так ясно и осознанно.
— Нет, Саша, не скажу, — ее голос звучал так же отстраненно, Никите отчаянно хотелось услышать хоть каплю раскаяния, которого там не было и в помине. Зато в каждом слове сквозила пронзительная горечь. — Эрих Фон-Россель бросил нас с матерью, у нас отняли все и выгнали на улицу, жилье и мебель были служебными, нам ничего не принадлежало. Мать пыталась покончить с собой, ее увезли в психушку, меня отправили в детдом, и больше мы не виделись. Я так и выросла дочерью пленного, предателя, нищей сиротой, отбросом, и все, о чем я мечтала — выбраться из этого дерьма. Я собиралась замуж, но когда родители парня узнали, что моя мать суицидница, а я сама детдомовская, запретили ему со мной встречаться, хоть я уже была беременная. В роддоме я и познакомилась с Ниной, с твоей матерью, Саша.
