5
0Только слишком темно, в следующий раз я не дам тебе даже штору задернуть.
И он отель ставил на то, что Сальма сейчас покраснела, да что там, пятнами пошла, и губы покусывает, ответ сочиняет. Видать ничего не сочинила, потому что бросила обрывочно: «Мои юристы свяжутся с тобой», — и нажала отбой. Но Никита остался доволен.
Он понял, что поселил достаточно смятения в ее глубоко затаившейся душе, а большего ему пока не требовалось.
«Кто ты, Елагин, талантливый актер, расчетливый мерзавец или тот, кто однажды предав, теперь сожалеет и раскаивается?»
Саломия смотрела на заснеженные деревья, мелькающие за окном автомобиля, и не верила, что еще утром она любовалась белоснежным песком мальдивских пляжей. А ночью — красивым, словно выточенным телом своего сначала мужа, потом врага, а теперь кого? И не только любовалась…
Этот перелет совсем ее измучил. Даниэль, два часа рыдавший из-за того, что не попрощался с Никитой, с горем пополам уснул, пристроив голову у нее на коленях, а сама Саломия все долгие часы полета безуспешно отгоняла картины, встающие перед глазами.
Этой ночью Никита был с ней, с Саломией, а ни с кем другим, и у нее до сих пор дрожали колени от одного его шепота, звучащего глубоко внутри и выворачивающего наизнанку сладкой истомой. Она едва не выдала себя, начав проливать слезы, но слушать, как Никита признается иллюзорной Сальме Фон-Россель в любви к ней, Саломие, было выше ее сил. Разве такое говорят, если цель — заполучить в жены богатую наследницу? По законам жанра он должен был стараться ее увлечь, а «слишком темно, в следующий раз я не дам тебе даже штору задернуть» в качестве соблазнения звучало довольно сомнительно."
"Этой ночью она поняла, что живет — по-настоящему живет, дышит, чувствует, — только рядом с ним. И любит только его, бывшего мужа. И врага тоже бывшего, потому что обманывать себя она больше не могла, в ее сердце не было ни ненависти, ни жажды мести, а от одной только мысли, что она его больше никогда не увидит, Саломии хотелось выть в голос.
«Так кто же ты, Никита Елагин?»
Хлюпающий носом Данил дулся на мать, и ей пришлось выдумать помимо очень срочного дела для себя еще одно, для Елагина. Если уж Никита умудрился привязать к себе их неразговорчивого и необщительного мальчика, что тогда говорить о самой Саломие?
Она долго и отчаянно боролась с собой, воскрешая в памяти все, в чем раньше обвиняла Никиту, но даже огонь, охвативший ее тело и оставивший эти уродливые рубцы, казался затухающей спичкой в сравнении с огнем, пламеневшим в ее сердце от одного звука его голоса.
А потом вдруг отчетливо поняла, что ей все равно, как поступил тогда Никита, гораздо важнее, как он поступит сейчас.
