10
0— Дочка-то завсегда родителей приветит, не то что невестка… Ой! Тут к Бьянке родитель в гости приезжал. Чистый цыган, я тебе скажу. Волосы кучерявые, зубы золотом блестят…
— Цыган?! — искренне удивилась я. — Настоящий?!
— Нет, этот, как его… — румынец!
— Румын? — поправила я.
— Да. Настоящий румынец из Румынии. Богатый. Дома в Москве строит. Он в студентах-то с бьянкиной мамой познакомился. Расписались они. А потом, значит, как институт закончил к себе в Румынию вернулся.
— Один?
— Один. А тут, видишь, через тридцать лет родную кровь вспомнил.
— И как Бьянка?
— А никак. Каменная вся. Что есть папаша, что нет его. Она у нас вообще — холодная. Как танцы-то свои танцевала?
— Говорят, замечательно, — прокручивая в голове шустрые сыщицкие мысли, невпопад вякнула я.
Мысли у меня клубились, роились и множились. Появление бьянкиного отца-румынца ненавязчиво легло на разговор о младшем сыне Михаила Петровича: все это завязывалось в одну большую проблему для мадам Кутеповой.
Сын Кутепова и Бьянки не был дауном, но в развитии отставал так заметно, что, глядя на него, я отчего-то чувствовала себя неловко. Мальчик был довольно толстым, с крупной головой и как бы размазанными чертами лица. В два года он с трудом ходил, и няне Свете запрещалось брать его на руки, чтобы ребенок совсем не обленился.
— Только ножками, Света, только ножками. Его надо заставлять ходить самостоятельно.
Няня Бьянку побивалась и выполняла предписания. К Мише каждый будний день приходили то врач-дифектолог, то логопед, то массажист, они занимались с ним, тренировали, а после их ухода ребенок оставался в добрых и мягких Светиных руках. Такая няня — превосходный выбор или редкая удача.
Отношение Бьянки к сыну, я некоторое время понять не могла. Она входила в детскую, прислонялась спиной к стене и, скрестив руки на груди и зябко кутаясь в шаль, долго-долго смотрела на сына. На ее лице застывало непонятное выражение, и пока я его не расшифровывала, то чувствовала полную дезориентацию — любит ли мать сына? Нужен ли он ей?
Потом поняла. Глядя на Мишу, Бьянка чувствовала растерянность. И недоумение. Как у нее, здоровой, молодой женщины мог родиться такой ребенок?! Холодности в ее глазах не было, только растерянность и усталость. Скорее всего, она изводила себя вопросом: «Что и где я сделала не так?!»
Рената же младшего брата обожала. Она плевать хотела на все запреты врачей, таскала ребенка на руках, без усилий подбрасывала вверх, ловила и хохотала вместе с ним. Она могла часами ползать с ним по полу, строить дом из кубиков, листать книжки и вообще — разговаривать, общаться.
