Тай-Пен

Забегал, засуетился, начал называть меня «уважаемый Исаак Абрамович». Другие просители, что там сидели, смотрели на меня как на восьмое чудо света. А я сижу, скромно так потупив глазки, и делаю вид, что просто жду.

И он на секунду умолк, а потом торжествующе произнес.

— Встреча с губернатором Деспот-Зеновичем назначена на завтра. В десять утра. Самое первое, самое почетное время.

Он с гордостью посмотрел на меня.

— К тому времени, как я уходил, Курила, вся приемная шепталась. Они уверены, что ты — тайный ревизор из Петербурга, присланный самим великим князем, чтобы навести порядок в Сибири!

Я не смог сдержать усмешки.

— Хорошая работа, Изя. Очень хорошая работа, — похвалил я его. А теперь рассказывай, что ты узнал по этому… — и я брезгливо махнул рукой.

Изя достал из кармана мятую, исписанную убористым почерком бумажку и, водрузив на нос пенсне, начал свой доклад с видом прокурора, зачитывающего обвинительное заключение.

— Итак, знакомься: начальник Тобольского тюремного замка, коллежский асессор Артемий Семёнович Хвостов.

Имя прозвучало в тишине комнаты сухо и буднично, как имя любого другого мелкого беса в имперской иерархии.

— Наш Артемий Семёнович — игрок. Большой игрок, — продолжал Изя, заглядывая в свои записи. — Он должен всему городу. Самый крупный долг — местному купцу-миллионщику, за карточным столом проигрался. Поэтому ему и нужны были деньги от приюта как воздух.

Я молча кивнул. Все было до банальности просто.

— Но это, Курила, не самое страшное. — Изя понизил голос, и в нем зазвучали нотки неподдельного омерзения. — Говорят… ой, даже говорить страшно… у него в доме нет постоянной прислуги. Каждые три месяца в его доме появляются новые молодые служанки.

Он берет из женского отделения тюрьмы двух-трех молодых арестанток, якобы для работы по дому. А через три месяца отправляет их обратно или на этап и берет новых. Свеженьких. Все в городе делают вид, что ничего не замечают. С виду все чинно и благородно, но… ты понимаешь, что это значит. Этих арестанток начальник тюрьмы использует как гарем, меняя их как перчатки. Есть еще слух, что, бывает, продает их услуги!

Я слушал, и лицо мое, казалось, превращалось в камень.

— И это еще не все, — закончил Изя.

— Я поговорил с одним стариком, который поставляет в тюрьму дрова. Так он мне таки рассказал страшные вещи! Этот Хвостов ворует! Недодает арестантам пайку, продает налево казенные дрова и овес. Он делает деньги на всем, даже на голоде тех несчастных, которых должен охранять! Но тут и удивляться не чему, сам помнишь этап.

Последние слова ударили меня как хлыст. Я снова, как наяву, ощутил тот вечный, сосущий голод каторжного этапа, вспомнил вкус гнилой баланды и лица товарищей, умиравших от цинги.

Я молчал.