Тай-Пен

— Неси сюда все серебро.

— А золото?

— Золото — оно ведь с приисков, так? А их наняли, чтобы отбить эти прииски. Значит, золото это наше и разделу не подлежит. А вот серебро — да, это часть добычи."

"По моему приказу на площади, перед строем всего войска, выложили все ценности, захваченные в ямэне. Я оставил только самородное золото — это была казна отряда. А все остальное: слитки серебра, шелка, фарфор, нефритовые безделушки, женские украшения, — все, что наживал Тулишэнь годами, теперь лежало одной большой, сверкающей кучей. Увы, пришлось забрать и украшения тулишеновских наложниц и жен.

Опечаленные таким поворотом дела, красавицы тоже явились на площадь, посмотреть, как будет происходить дележ дорогих им финтифлюшек. Даже китаянка с бинтованными ногами, с трудом ковыляя в крохотных туфельках, явилась и села на заботливо принесенную ее подругами скамеечку.

Тем временем на площади собрались все мои люди: и казаки, и нанайцы, и каторжане, и тайпины.

— Это ваша добыча! — прокричал я, чтобы слышали все. — Всех, кто вчера дрался за этот город! Делите поровну!

Напряженная тишина взорвалась одобрительным гулом.

Недовольство и обиды были забыты. Казаки, мышляевцы, каторжане, тайпины и даже молчаливые нанайцы — все подходили и брали свою долю.

Сафар, до этого молча стоявший в стороне, тоже приблизился к груде сокровищ. Но рука его потянулась не к серебру. Среди россыпи украшений он заметил изящную заколку для волос в виде стрекозы с тонкими, ажурными крыльями. Он взял ее, повертел в пальцах и молча, ни на кого не глядя, пошел в сторону лазарета.

Я незаметно проследил за ним глазами. Он зашел под навес, где сидела спасенная нами китаянка с изуродованными ногами.

Та испуганно вскинула на него глаза. Сафар, не говоря ни слова, протянул ей на открытой ладони заколку. Девушка с недоверием и удивлением смотрела то на его суровое, покрытое шрамами лицо, то на хрупкое серебряное сокровище. Затем медленно, очень медленно, протянула руку и взяла дар. И на ее измученном последними треволнениями лице впервые за все это время мелькнула слабая, неуверенная улыбка.

Увидев это, я тотчас отвернулся, стараясь, чтобы меня не заметили.

После того как хрупкий мир с казаками был восстановлен, я вызвал к себе двух проводников-китайцев, тех самых бывших рабов, что когда-то бывали на местных приисках Тулишена.

Один был постарше, угрюмый и молчаливый, другой — совсем юнец, верткий и с быстрыми, умными глазами. Звали его Сяо Ма — Маленькая Лошадь. Я долго пытался вспомнить, где слышал это имя, но так и не сумел этого сделать.

Мы встали у карты, нарисованной бывшим приказчиком на шелке.

— Мне нужны глаза и уши там. — Я обвел пальцем россыпь клякс, обозначавших прииски. — Вы двое знаете эти места, окрестные тропы.