7
0Качает головой, отступает. Он глубоко затянулся и прикусил кончик фильтра.
Застыл, сжав зубы, когда старик бросился к ней и прижал к стене.
Лена пыталась отбиться. Оттолкнула его, что-то выкрикнула и убежала.
Видео закончилось.
Андрей выключил телефон, и медленно затянулся, пытаясь успокоиться.
Вот тварь. Сам бы ему полголовы снес. И ведь Лена даже не намекнула, что начальник к ней приставал… Если бы сам не увидел, никогда бы не подумал, что она может что-то скрыть. У нее вся правда на лице написана. Все чувства, как открытая книга.
Он вышвырнул окурок в окно."
"Все пытался совладать с собой, не распускаться, но эмоции никак не получалось подавить. Может, потому что личное. Не работа. Потому что Лена.
Когда пришел домой, дочка уже спала.
Огонек горел на балконе, приспособив настольную лампу, Лена рисовала в альбоме. Он закрыл за собой балконную дверь, чтобы не разбудить ребенка. Лена подняла вопросительные глаза — уловила: что-то не так.
Андрей присел, отыскал сигареты, бросив случайный взгляд на рисунок.
Портрет. Его портрет. Жестковатые линии, точная прорисовка — даже в мелочах. Она и шрам нарисовала, и блик в черных исчерканных зрачках. Грифель карандаша завис над бровью.
— Лен, — мягко, но невнятно от волнения, сказал он. — Ты не говорила, что директор к тебе приставал.
Она опустила глаза — как маленькая девочка. И губы задрожали. Закрыла альбом, защемив между страницами карандаш.
— Откуда ты знаешь?
— Записи с камер.
— А записи из гостиницы… — неожиданно спросила она. — Ты уже смотрел?
Она подняла ясные глаза — нежные и беззащитные, как у ребенка. К таким глазам он питал слабость. Но в этот раз не бросился утешать. Лена не просто так спросила.
— Ты еще чего-то мне не рассказала? — и вдруг догадался. — Что-то про стрелка?
Глава 23
Я отвела глаза, подавившись дыханием. Он догадался: не отвертеться, придется ответить.
А я не хочу. Не хочу рассказывать.
— Лена, — на плече сжалась рука. Лучше бы он из гостиницы посмотрел запись, чтобы не пришлось мучиться.
Я вдруг поняла, что чувствовала Дина. В чем жила. На долю той тяжести, что на нее обрушилась. Это ощущение грязи, которая въедается, потому что с тобой что-то сделали гадкое. В отличие от Геннадия Александровича он даже не прикоснулся ко мне. Ни разу. Но невыносимо было говорить именно о нем. О снайпере.
Я прятала глаза. Не справилась с чувствами.
— Он… Я была в душе, и… — боже, как трудно. — Не заметила, что он пришел, и…
Я зажмурилась, и из глаз неожиданно хлынули слезы.
Тот образ ярко стоял перед глазами. Но рассказать я не могла. Щеки горели от стыда. Мало, перепугал до смерти. Еще рассказывать об этом! Я перебрала несколько вариантов, как начать, и каждый звучал жалко.
