Сантехник. Твоё моё колено

Федя зачем-то представил, как стащил бы с Ольги юбку. И наблюдал бы линию бедра в сумерках. Подумал, что, может быть, и стоило бы остаться, выпить кофе. Предлагала же.

Федя принял душ, выбросил из головы секс, сконцентрировался на форме ложных пазов в замках сувальдного типа. Он умело вскрыл воображаемый замок, вошел в воображаемую дверь. За ней одиноко ворочалась в постели воображаемая Ольга. Было слышно даже ее дыхание.

В полночь не выдержал. Приехал, стоял под окнами час или дольше. Потом побежал тушить гормональный пожар к одной подружке из числа старинных клиенток. Подружку звали Таней, но он назвал ее Олей. Был изгнан, в спину летели его ботинки. Наутро выдумал повод, вернулся к Ольге. Ему хотелось понять, что в ней такого. От встречи с ней морок развеется, надеялся Федя. Самообладание вернется, мозг заработает в прежнем скептическом режиме. Ольга открыла дверь и не удивилась. Ничего даже не спросила. Проходите, сказала.

Так с тех пор и живут. Два года уже. Федор забросил подружек, развил в себе потрясающую верность. Только вспомнит Лену-Аню-Варю, сразу звонит экстрасенс Оля: «Феденька, вот о чем ты сейчас подумал?». Очень мощная специалистка. Это я все к тому говорю, что сам я никакой не гладиолус.

— Терпеть не могу мужчин, выпрашивающих похвалы.

— И в мыслях не было.

— Тогда хватит прибедняться.

— Скажите честно, внешность мужчины важна для женщин?

— Конечно! В лице, в глазах должна быть порода. Бывают такие, что от одного его взгляда дурешь.

— Но я не из породистых?

— Это точно.

— А что там насчет вежливости?

— Вежливость — это награда, вы не заслужили.

— А толстый кошелек добавляет мужчине породы.

— Иногда… Стоп! Вы считаете меня продажной?

— Я считаю, что вы женщина со здравым смыслом. Сейчас это так называется.

— Скажу вам честно, Севастьян. Вы — болван!

— А вы — гусеница!

— В каком смысле? Что за странное оскорбление…

— Ну, гибкая потому что. Йога.

— А, понятно…

Мы ссорились, мирились, ссорились, снова ходили. Соседи все-таки. Иногда она брала меня под руку. Иногда, наоборот, вредничала так, хоть пиши жалобу нашему бывшему мужу Иванову. Потом все снова становилось прекрасно. Сердиться на нее дольше трех минут невозможно.

Рядом с ней я впадал в счастливый ступор. От одного ее присутствия. А иногда даже от оставленных ею следов. Недопитый ею чай, плащ в прихожей, сумка в кресле, дым свечной после йоги. Индусы этим дымом, наверное, ретушируют аромат скоропортящихся продуктов. И этот зов, низким, дурашливо-гнусавым голосом:

— Севастьян, идемте гулять!"

"Потом вернулся Генрих. Ненужный, лишний, отвратительно цветущий. Его не было месяц. И вдруг — нате. Катя мгновенно забыла наши прогулки, омлет, болтовню — все пропало. Стало противно спускаться в гостиную.