Лишь краткий миг земной мы все прекрасны

Четверо от передозировки. Пятеро, если считать Ксавье, который перевернулся на своем «ниссане», подскочив на ухабе; он был под фентанилом.

Я больше не отмечаю день рождения.

Возвращайся домой длинным путем. Сверни на Уолнат-стрит, там увидишь ресторан «Бостон Маркет»[51], где я работал целый год после табачной фермы. Там начальник протестант, у него такие огромные поры на носу, что в них запросто могли бы провалиться крошки от печенья, которое он ест на обед; этот тип никогда не давал нам передохнуть. Смена длилась семь часов, мне так хотелось есть, что я запирался в туалете и набивал рот кукурузным хлебом, который прятал в кармане рабочего фартука.

Еще до знакомства со мной Тревор сломал лодыжку, когда учился делать экстремальные прыжки на велосипеде в лесу. Ему прописали оксикодон. В 1996 году компания «Пердью фарма» начала промышленное производство этого лекарства. Оксикодон — опиоид, по сути, тот же героин, только в таблетках.

Я не собираюсь оставлять после себя собрание сочинений. Я лишь хочу сохранить наши тела, спрятать их от чужих глаз в своих сочинениях.

Бери его или проваливай. Его, то есть тело.

Сверни на Харрис-стрит.

Помнишь, во время грозы там сгорел дом? Все, что от него осталось, — сетчатый забор да пустырь.

О настоящих драмах никто не пишет. Девочка, с которой бабушка познакомилась в Го-Конге, та, что носила сандалии, вырезанные из покрышек вражеского джипа, и погибла при авианалете за три недели до конца войны, — кто расскажет о ее трагедии? У нее нет дома, как и у языка.

Тревор принимал оксикодон в течение месяца, его лодыжка зажила, но сам он стал наркоманом.

В мире, подобном нашему, взгляд — это однократное действие. Посмотреть на что-то — значит заполнить этим всю свою жизнь, пусть и на миг.

Как-то раз после моего дня рождения, сидя в лесу в брошенном школьном автобусе, я заполнил свою жизнь дорожкой кокаина. На потрескавшемся кожаном сиденье сияла белая буква I. Внутри меня эта буква I превратилась в нож с выкидным лезвием, и что-то оборвалось. Спазм в желудке, но слишком поздно. Через несколько минут я пришел в себя. Точнее, монструозная часть меня стала такой большой и знакомой, что я мог бы захотеть ее. Мог бы поцеловать.

По правде говоря, каждого из нас всегда слишком мало.

Но ты и так это знаешь.

По правде говоря, я пришел, чтобы найти повод остаться.

Он может быть совсем пустяковый: например, как ты говоришь «багетти» вместо «спагетти».

Зима подходит к концу, а значит, сезонные розы возле государственного банка уже распустились — предсмертные записки самоубийцы.

Запиши это.

Говорят, ничто не вечно. Те, кто так говорит, боятся, что что-то продлится дольше, чем их любовь к этому.

Ты здесь? Еще идешь?

Говорят, ничто не вечно, и я пишу тебе от лица всех вымирающих видов.