Лишь краткий миг земной мы все прекрасны

Тревор указывает на однокрылого воробья, барахтающегося в грязи, и принимает его

за что-то другое. Что-то тлеющее, как мир. Как Тревор,

который постучал тебе в окно в три часа ночи; ты думал, он улыбается, пока не увидел, что на уровне рта он держит лезвие ножа. «Это тебе. Я сам сделал», — сказал он, и нож тут же оказался у тебя в руке. Потом Тревор

у тебя на пороге на рассвете серого дня. Обхватил лицо руками и сказал: «Я не хочу». Он тяжело дышит. Он трясет волосами. Они рассыпаются. «Прошу тебя, скажи, что я не такой», — попросил он, костяшками пальцев выстукивая слово «Но-но-но».

И ты отпрянул. «Прошу, скажи, что я не такой», — взмолился он. «Я не

педик. Правда же? Правда? А ты?»

Тревор охотник. Тревор плотоядный, реднек, не какой-то там слабак, меткий стрелок, не педик. Тревор любит мясо, кроме

телятины. «Только не телятина. Ни за что не буду есть» — после того, как отец рассказал ему, как ее делают. Тревору было семь, на обед подали жареную телятину с розмарином. Вся разница между телятиной и говядиной в детях. Телятина — это мясо

детенышей коров, телят. Их запирают в ящиках размером с их тело.

Ящики похожи на гробы, только телята в них живые, как в домиках. Детеныши, телята, стоят смирно; чем меньше внешний мир взаимодействует с тобой, тем ты нежнее. Чтобы оставаться мягким, нельзя позволить грузу жизни давить на твои кости."

"«Нам нравится есть все мягкое», — объяснил отец, глядя Тревору

прямо в глаза. Тревору, который ни за что бы не съел детеныша. Тревору, детенышу со шрамом в форме запятой на шее. Этой запятой ты сейчас

касаешься губами. Лиловый крючок, скрепивший два полных предложения, два полноценных тела без подлежащего.

Только сказуемые. Говоря «Тревор», подразумеваешь действие, большой палец на колесике зажигалки, звук шагов

в выгоревшем на солнце капоте «шевроле». В кузов затаскивают влажную жизнь.

Твой Тревор, «братан» со смуглыми руками, присыпанными светлым пушком, тащит тебя в машину. Говоря «Тревор», подразумеваешь, что добыча — это ты, ты боль, от которой он не может отказаться, потому что «в этом что-то есть. Это по-настоящему».

И ты хотел быть настоящим, чтобы то, что захлестнуло тебя, тебя же и поглотило, а потом помогло подняться на поверхность, наполняя рот до краев.

Который целует.

Который ничто,

если ты забудешь.

Его язык у тебя во рту, Тревор говорит за тебя. Он говорит, а ты погружаешься во тьму, фонарик в его руке погас, и он ударил тебя по голове, чтобы было светло. Он вертит тобой то так, то эдак, пытается найти тропинку в темном лесу.

Темный лес,

у которого есть предел, как тело. Как теленок

внутри гроба-домика. Без окон, но кислорода достаточно. Розовый нос втягивает ночной осенний воздух.