7
0Я вспоминаю, как мы с Тревом сидели на крыше и любовались закатом. Меня не столько удивил эффект заката — за несколько потрясающих минут все преобразилось, включая даже нас, — сколько то, что все это видел я один. Потому что закат, как выживание, существует только на грани собственного исчезновения. Чтобы быть красивым, ты сначала должен стать видимым, но если тебя увидят, на тебя будут охотиться.
Животное снова кричит; я уверен, что это телка. Фермеры часто продают телят по ночам, пока коровы спят, чтобы те не плакали по своим детям. Некоторые матери так истошно плачут, что у них опухает горло, и приходится засовывать внутрь шар, надувать его и так раздвигать мышцы.
Я уже ближе. Надо мной высится табак. Она снова кричит, и от ее голоса колышатся листья. Я подхожу к небольшому просвету, она там. Голубой свет коснулся верхних листьев. Я слышу, как шумно она втягивает воздух, мягко и чисто, как ветер. Я раздвигаю густые листья и делаю шаг.
— Мама, расскажи мне сказку еще разок.
— Я очень устала, малыш. Давай завтра. Засыпай.
— Я не сплю.
Минуло десять часов, ты только что пришла из салона. На голове тюрбан из полотенца, кожа теплая после душа.
— Ну пожалуйста, всего одну. Про обезьянку.
Ты вздохнула, скользнула под одеяло и ответила:
— Хорошо. Но сначала принеси мне сигарету.
Я достал одну из пачки на прикроватном столике, вложил ее тебе в рот и дал прикурить. Ты затянулась, потом еще раз. Я достал сигарету и посмотрел на тебя.
— Ну, слушай. Жил да был Король обезьян…
— Не эту, мама. Настоящую. Пожалуйста, расскажи настоящую историю.
Я опять вложил сигарету тебе в рот, ты затянулась.
— Хорошо. — Ты оглядела комнату. — В одной далекой-далекой стране… Ну-ка двигайся ко мне.
— Ты родилась в год Обезьяны. Выходит, ты обезьяна?
— Выходит, что да, — прошептала ты, глядя куда-то вдаль. — Обезьяна.
У меня в руке дымит сигарета.
Над теплой землей клубится дымка, я иду через заросли табака. Небо распахнулось, табак расступился, передо мной круг не больше отпечатка большого пальца руки бога.
Но там пусто. Ни коровы, ни плача, только стрекотание последних сверчков вдалеке и табак, неподвижный в утреннем воздухе.
Ничего.
Телка, ферма, мальчик, авария, война — может, мне все это приснилось, а теперь я проснулся и всем этим пахнет моя кожа?
Мам, я не знаю, дочитала ли ты до этого места, и прочитала ли ты это письмо вообще. Ты всегда говорила, что тебе уже поздно учиться читать, у тебя больная печень, слабые кости и после всего, что ты пережила, ты просто хочешь отдохнуть. Что чтение — это привилегия, которой ты наделила меня, заплатив за нее своими лишениями.
