Лед твоих объятий

В жизни Бекки имелась страсть, которой она была беззаветно предана, и эта страсть помогала ей не чувствовать себя одинокой.

О, он многое понимал. Еще с той первой встречи, когда Ребекка предстала перед ним в образе Энн, он почувствовал, как много одиночества и боли она прячет под своей внешней бравадой. И как виртуозно прячет! Идет по жизни, смеясь и не обращая внимания на злобу и зависть. Его всегда поражало это ее умение отсекать неприятности, видеть в окружающих только хорошее, радоваться простым и привычным мелочам. Он никогда так не умел. И его завораживал сумасшедший коктейль ее эмоций, смелости, страсти. И любви. Кто ж знал, что страсть к небу, которую он поощрил, подарив Ребекке возможность получить лицензию, ее и убьет?

Да, Гринделлам есть за что его ненавидеть.

Он развернулся и пошел к обрыву. На душе было пусто. Он даже боль перестал чувствовать. Как говорил Лефлер, предлагая ему крепкий ракс, – анестезия? Его анестезия действует безо всякой выпивки.

Легко открыв портал, он шагнул в серебристое марево и оказался в пустыне. Ему никого не хотелось видеть. Слушать сочувствующие речи, что-то отвечать, куда-то идти и создавать видимость деятельности. Глупо. Обсуждать поминальную службу, количество приглашенных, выбирать надгробие…

Все это не имело отношения к Бекки. Его жена была слишком живой, веселой и бесшабашной, и все эти традиционные чопорные обряды не для нее. Лучшим памятником Ребекке стал бы двиг, установленный на месте ее гибели. А лучшими поминками – веселая вечеринка, устроенная в одном из ангаров двигорщиков. Он помнил, как Бекки ненавидела сартские условности. Она всей душой восставала против догм и правил. Порывистая, смелая, открытая. Он никогда не умел так искренне радоваться жизни. Никогда не чувствовал такой внутренней свободы. Никогда не мог быть настолько открытым и смелым. И при этом в его жене не было ни разнузданности, ни вульгарности. Ребекка, как никто, умела ходить по грани. И лишь однажды оступилась… бросив его одного.

Он почувствовал, как сбилось дыхание, как трудно стало дышать, как подступили к глазам предательские слезы.

Унаши сатар!

Он резко поднял руки и громко выкрикнул заклинание. Пустыня ответила утробным воем, и тучи песка устремились к западу, к черному обелиску Терроса. Буря… Он стоял среди беснующегося песчаного потока, стремясь выплеснуть все, что накопилось в душе, но боль не проходила. Ледяная глыба, застывшая на месте сердца, не исчезала. Вокруг него гудела пустыня, под ногами содрогалась потрескавшаяся почва, огромные смерчи поднимались в небо, повинуясь его безмолвному приказу, а он не мог изгнать из души едкую, разъедающую тоску.