4
0И это он тоже видел, и усмехался про себя — и тут же ловил себя на том, что вызвать Утрешу на поединок хочется до скрипа в зубах.
За последующую декаду, пока они шли к кряжу, воины стали опекать принцессу как родную дочь. Она робко отвечала на их вопросы, но по-прежнему побаивалась и держалась ближе к Максу и Верше. И если, слушая рассказы Верши, она и улыбалась, и задавала вопросы, то с Троттом могла за целый день и словом ни обмолвиться.
Впрочем, он же этого и хотел.
На двенадцатый день похода его спутница проснулась еще в темноте — когда дежурящий до того Верша разбудил Макса на смену, а сам неторопливо пошел укладываться, чтобы не терять еще два часа сна. Принцесса некоторое время сонно таращилась на Макса зеленющими глазами, так нежно улыбаясь ему и потягиваясь пушистыми крыльями, что Тротт почти улыбнулся в ответ. Но она вдруг помрачнела и опустила глаза. И улыбка пропала, и она снова стала такой же отрешенной, как накануне.
— Еще можно спать, Алина, — буркнул он, покрутив плечами и с недовольством потерев отросшую щетину. — Если не хотите, можете пройти со мной к ручью.
Принцесса некоторое время задумчиво посопела, оглядела спящих вокруг костра дар-тени и поднялась.
— Буду благодарна, лорд Тротт. — Она босиком — ботинки и обмотки сняла на ночь, — пошлепала следом. И, конечно же, несмотря на ночное зрение, запнулась, чуть не упав и наделав кучу шума. Тротт развернулся к ней — и она сжалась."
"— Не поранились? — спросил он, досадуя на ее испуг.
Алина замотала головой, стоя на одной ноге, подтянув вверх пострадавшую и балансируя крыльями.
— Дайте посмотрю, — раздраженно проговорил он. Опустился на корточки, помял ей лодыжку. — Расслабьтесь, Алина. Вы так сжались, будто я вас бить собрался.
— Вы просто постоянно меня ругаете, — пробормотала она едва слышно. — Я теперь все время от вас жду этого.
— Разве? — глухо сказал он, проминая кожу. Под его пальцами напрягались мышцы тонкой щиколотки. Очень красивой щиколотки.
— Мне иногда кажется, что вы добрее ко всем вокруг, кроме меня, лорд Макс, — сказала она еще тише ему в макушку.
Он поморщился от грусти в ее голосе, встал, предпочтя сделать вид, что не расслышал. С ногой было все в порядке.
Пока спутница шуршала в кустах, а затем умывалась, Макс отжимался на берегу — здесь руки требовали укрепления не меньше, чем на Туре. Он убрал за спину правую, затем поднялся на пальцах — усложнял и усложнял задачу, гоня от себя неприятные мысли и морщась от уколов вины.
Как он, оказывается, привык к звонкому голосу, тысячам вопросов, к восхищению, с которым Алина Рудлог иногда смотрела на него. И к доверию ее привык. К тому, как она льнула к нему по ночам и к теплу ее тела, и к мягкости крыльев, щекочущих его кожу…
Но нельзя.
