2
0Зверёк с недовольным мявком спрыгивает на плиты и, задрав хвост, отходит в сторону.
Синьор Катц сглатывает, поворачивает с основного прохода в левый боковой и останавливается перед строением, заметно отличающимся от остальных. Не бугорок, а солидный бугор, скорее холм. Везде один-два ящера на крыше, реже три-четыре, а здесь ящеры укрывают строение сплошным покровом как храм, их нет лишь на массивной двери. И её синьор лично отпирает вытащенным из внутреннего кармана ключом.
Внутри строения должно быть темно, но синьор что-то делает, и под потолком вспыхивает тусклый светильник.
— Тали.
Он всё-таки помнит, что привёл меня сюда.
Я оборачиваюсь, протягиваю руку, но зверёк выразительно морщит нос и заходить отказывается.
Я делаю шаг, второй.
Небольшой зал отделан не то гранитом, не то мрамором, на глаз не определить. Зал пуст, лишь в центре на возвышении установлен широкий саркофаг, внешне отдалённо напоминающий саркофаги древнеегипетских мумий. Я подхожу ближе. Саркофаг широкий, потому что оказывается, что он двойной — на крышке рельефное изображение пары, он и она лежат, обнявшись.
Синьор Катц поднимается на возвышение и, склонив голову, опускается на одно колено, кладёт дрожащую ладонь на крышку саркофага поверх изображения женской руки:
— Сладких тебе снов, Рири. Я скоро приду, подожди ещё немного, — безнадёжно выдыхает он, судорожно глотает застойный воздух склепа.
Я здесь совершенно лишняя.
Синьор медленно поднимается, его руки повисают будто верёвки, он смотрит на изображение женщины:
— Знакомься, Тали. Здесь спит моя первая жена, твоя бабушка.
Глава 19
Он оглядывается, уголок его губ дёргается:
— Мы с Рири будем рады, если в будущем ты сможешь иногда нас навещать.
— Де…"
"— Стар я стал, — перебивает он, — здоровье уже не то, сдаю потихоньку. Я пожил своё, не о чем грустить. Напротив, когда придёт час, порадуйся, что я снова с Рири. Знаешь, Тали… Я мальчишка из трущоб, отец мой был опустившийся пьяница, а мать… добрая, светлая и совершенно безвольная. Она в моих воспоминаниях как луна, выглядывающая из-за туч в ночи. Она болела, слабела с каждым годом, а лечение требовало денег, которых у отца не водилось.
Синьор замолкает, уходит в далёкое прошлое.
— Ваша мама…, — осторожно спрашиваю я.
Синьор отвечает неестественно спокойно:
— Слишком поздно. Болезнь съедала её изнутри, у неё не осталось сил бороться. Лекарям удалось лишь отсрочить неизбежное. Семь лет на закате жизни мама наслаждалась достатком, — он вздыхает. — Когда она покинула меня… Пить, как отец, я не хотел, было противно. И я ушёл с головой в работу, приумножал своё состояние.
