Жизнь на общем языке

– Вон, – указал Матвей на припаркованный у тротуара микроавтобус типа тех бронированных инкассаторских автомобилей, что работают в банках и возят наличные купюры.

Наверняка он и был когда-то таковым, но состарился, уступив место «молодым» и более модерновым моделям, способным получше защитить банковские деньги от налетов грабителей.

У Клавдии сердце ухнуло вниз, когда она увидела этот микроавтобус.

– Матвей, – чуть не рыдая, принялась объяснять она, тряся его руки на каждом своем слове: – Вам нельзя ехать! Никак нельзя! Тебе нельзя ехать на этой машине!

– Клавдия! – одернул Ладожский ее строгим тоном и, взяв за предплечья, несильно тряхнул.

 – Что за истерика с тобой? Что ты придумала? Почему нельзя?

– Кошмар! – произнесла четким голосом и посмотрела ему прямо в глаза Клавдия. – Мне приснился ужасный кошмар. Еще до того, как мы с тобой встретились на бабушкином девичнике. Предупреждающий, вещий сон. Я тогда его не поняла совсем, думала, ерунда какая-то. Но в этом сне ты, вот в этой куртке с лосем сзади на спине…

– Оленем, – поправил Ладожский. – Ребята из охотхозяйства подарили. Удобная."

"– Да похрен на того оленя! – отрезала Клавдия, срываясь на крик.

 – Хоть мужик с рогами! Именно в этой куртке ты вот так же уходил от меня, только тогда я не знала, что это ты! И ты садился в эту самую инкассаторскую машину, и вы уезжали, и все… Понимаешь, все! – ухватив за рукава куртки, тряхнула его Клавдия. – Что-то ужасное произошло с вами и…

Вдруг перестав кричать и истерить, в один момент взяв себя в руки, она произнесла четким, ровным тоном:

– Матвей, вам нельзя ехать.

– Это невозможно, Клав, – не отрывая взгляда от ее голубых глазищ с расширившимися от эмоций зрачками, почти затопившими радужку, объяснил он.

 – Все согласовано с министерством обороны. Весь трафик, весь маршрут, время отправления и прибытия. Все. Мы не можем отменить поездку.

– Тогда поменяйте машину, выброси на хрен эту куртку, езжайте другой дорогой… – И она снова тряхнула его, еле справляясь с подкатившими к глазам слезами. – Сделай хоть что-нибудь, только измени обстоятельства! Слышишь?! Измени!

Он рванул ее к себе и прижал, погладив по растрепавшимся волосам и спине.

– Тише, тише, – успокаивал Матвей, – я тебя слышу, Клав, слышу.

Постояли так, обнявшись, Клаву колотила мелкая нервная дрожь, и он все поглаживал ее, утешая и немного покачивая.

– Хорошо, – сказал вдруг Ладожский, явно на что-то решившись.

– Что хорошо? – резко отстранившись и посмотрев ему в лицо, спросила Клава.

– Я переоденусь, и мы поменяем машину, – ответил он спокойно, отпуская ее из своих объятий. – И выехать нам придется часа на два-три позже.

– Ты мне веришь? – спросила потрясенным шепотом она.

– Не знаю, Клав, – честно признался Ладожский.