0
0
— Есть ли у тебя хоть капля чести в этом изношенном теле? — мягко спросил я.
Она заморгала. Мой рот скривился в рычании.
— Нет. Ни одной чертовой унции. — я схватил ее за шею и начал входить в нее. Она поморщилась, и это вывело меня из себя. Все-таки врезавшись в нее, я пробормотал в ее ухо, — Ты когда-нибудь задумывалась, где Динара? — она напряглась подо мной, но я не сдался. — Ты вообще о ней думала?
Она всхлипнула. Она не имела права плакать, не имела права, потому что плакала не из-за дочери, а только из-за себя. Гребаный позор матери.
— Ты когда-нибудь задумывалась, делаю ли я с твоей маленькой девочкой то, что делаю с тобой сейчас?
Она ничего не ответила.
Она повернулась, тушь размазалась у нее под глазами, и я бросил в нее полотенце.
— Очисти себя. И избавься от гребаного презерватива. Моя сперма капает на пол.
Она подняла с пола полотенце и сначала вытерла пол, а потом протерлась сама. Грязная шлюха.
— Убирайся с глаз моих, пока я тебя не убил, — сказал я.
Она пронеслась мимо меня, открыла дверь и чуть не столкнулась с Савио, который с отвращением отступил назад. Он поднял бровь, когда вошел.
— Ты все еще трахаешь эту сучку? Почему бы тебе просто не убить ее, как она заслуживает?
— Она не заслуживает смерти. Было бы слишком любезно убить ее.
И я дал Григорию слово, что сука будет страдать. Савио кивнул.
— Возможно. Но я думал, что ты будешь с девственной киской, а не с этим использованным куском мусора.
— Я не в настроении для девственной киски.
Савио заинтересовался.
— Я представляю, что там будет очень тесно и жарко, зная, что ты первый.
— Никогда не был с гребаной девственницей, так что не могу тебе сказать. Есть причина, по которой ты беспокоишься о моей неистовой ярости после секса?
— В чем разница между этой яростью и твоей яростью до секса? Или твоём настроением вообще?
— Ты чертовски умная задница, как Нино.
Савио неторопливо вошел и прислонился бедром к столу.
— Я хотел сказать тебе, что Симеоне ушёл в подвал с подносом еды для твоей девушки и еще не вернулся.
Я оттолкнул Савио, так чертовски разъяренно, что с трудом удержался, чтобы не убить всех до единого в этом гребаном баре. Я побежал вниз по лестнице, услышав хихиканье Симеоне, и увидел его в дверях камеры Серафины, а не внутри нее. Я замедлил шаг, зная, что спешить некуда. Он не был настолько глуп. Достаточно глуп, но не настолько, чтобы пытаться прикоснуться к чему-то, что было моим.
— Убирайся, мерзкий извращенец, — услышал я голос Серафины.
— Заткнись, шлюха. Ты не в Чикаго. Здесь ты ничто.
